Главным для княгини всегда было услышать то, что ей подсказывали Святая Доброта и Разум Господень, знающий все лучше нас.
Прежняя Ольга умерла вместе с Игорем. При нем радостью для нее сиял весь мир — вставала и не знала, куда деть себя от радости, Игорь все освещал, даже когда бывал несправедлив и суров. Но ее мир опустел и навсегда лишился радости. С той поры ей уже приходится радость добывать по крупинкам и усилием удерживать в душе. И эта радость быстро таяла, не задерживаясь, как снежные хлопья в еще текучей воде.
Мир обернулся совсем другой стороной… Как лето, когда блещет солнце, поют птицы, вокруг цветы и травы, деревья зеленые и шумящие от удовольствия жизни — все поет, цветет, благоухает, солнце не сходит с неба, только где‑то чуть подремлет, и опять с нами…
Потом солнце пропадает надолго, птицы улетают, вода перестает двигаться, застывая в ледяные глыбы, нет ни цветов, ни травы, ни зеленых листьев на деревьях, стволы их черные и печальные, как памятники самим себе. Если бы прежде не видел, что это — один и тот же мир, никогда бы не поверил… После смерти Игоря кончилось для нее зеленое, счастливое лето.
Страшнее, может быть, чем потерять навсегда радость каждодневной жизни, было узнать зимнюю, ледяную сторону людей. Когда жив был князь, все веселились и пировали, воевали и молились богам, и каждый был повернут к ним своей зеленой, летней стороной…
Ледяной холод предателей, завистников, погубивших Игоря, оказался страшен.
Ольга очнулась: нельзя… нельзя…
В соседней горнице слышны были звуки, топот ног, там уже шла жизнь, перед статуей Макоши ставили новые цветы и меняли масло в светильниках.
Княгиня не мешала своим подданным молиться тем, кого они любили. Иначе…
Легко сломать жизнь, но восстанавливать ее труднее, чем воевать с самыми сильными врагами.
Ее дворовые верят в Макошу и не поклоняются Богородице, впрочем, она не раз замечала, что, проходя мимо ее иконы, многие почтительно склоняют головы. Женщины знают, как много вокруг таинственных и неведомых нам сил, поэтому и с чужими богами тоже лучше быть осторожными, чтобы не наказали.
Править людьми — это искусство и тяжелая повинность, которая иногда становилась ей нестерпимо трудна.
Княгиня представила, как меняют вышитые узорами рушники, которые каждый день возлагают на отполированные ими плечи богини Макоши. Женщины приходят к княжеским палатам и просят, чтобы взяли их рушник для Макоши, они проводят всю ночь около стражи, чтобы оказаться первыми. Среди киевлян есть поверье, что Макошь в Ольгином дворце помогает быстро и безотказно, ведь недаром она была ее жрицей. Впрочем, Ольга была верховной жрицей, пока… пока… не стала христианкой.
Но Марина, жена князя Святослава, доныне жрица храма Макоши на Лысой горе.
Каждый вечер, ложась спать, Ольга молила Богородицу, чтобы та простила ее за такую снисходительность. Но что делать?
В Киеве много христиан, еще больше язычников, и всеми нужно управлять мудро, чтобы не обидеть богов, тем более — не чужих…
Последнее время Марина опять отдалилась от нее, и это опасно. Сколько раз Ольга пыталась ее приблизить, улещивала, задаривала, но этого хватало ненадолго, а потом все повторялось сначала, будто ничего и не было, будто они в жизни ничем не связаны, будто Марина ей не невестка, а она ей — не свекровь… Будто Марина не родила ей внуков… Пожалуй, ради этого княгиня и терпела.
Да, нужно признать, что они не любили друг друга. Но ведь в жизни есть чувства и помимо любви связующие людей — уважение, почтение, страх, наконец, обязательства родства и памяти прошлого. Но все это часто совсем не действует, если у человека нет благодарности. Марина оказалась неблагодарной. Она не помнила, как Ольга не раз ее спасала от гнева Святослава, как помогала с детьми, как учила жреческим обязанностям…
«Почему я так сегодня не собрана, будто кисель плыву? — Ольга улыбнулась. Старшенький внук любил кисель… — Но ведь все эти сбивающиеся… спутанные мысли должны привести меня сегодня к одному… Гонец… Хазария… Раввин… Когда Макошь сердится на нерадивых, она путает у них пряжу», — подумала Ольга и с удовольствием представила себе лукавые глаза Макоши, ее деревянное тело, сплошь убранное вышитыми полотнищами. После того как рушники провисят день и ночь, их относят в храм, а ее украшают новыми.
В Византии Ольга наслышалась рассказов о зверствах иконоборцев, сражавшихся с собственным народом, и поняла, как опасен этот путь и что невозможно выбить силой из голов то, что там засело, разве только сняв вместе с головами… Хотя в Византии не помогло и это. Старое, будто конопля, которая если когда‑нибудь росла на поле, то вырывай ее хоть всю жизнь, все равно кустик то там, то здесь появится. И бесполезно наказывать за это людей — они будут стараться, но ничего сделать не смогут.