Выбрать главу

И Князева была готова половину от содержимого своего кошелька поставить на то, что в день штурма Дома Советов Тома так же, как и при любом другом политическом замесе, сбросит звонок, когда с Аней договорит. А потом с ногами сядет на диван и уткнется взором в прямоугольник телевизора до тех пор, пока танки не обстреляют весь Белый дом.

Хотелось бы спросить, кому все эти игры были выгодны. Но Князева об ответе догадывалась, а очевидные вещи вслух говорить не любила.

— Том, ты… Не слушай радио вообще, — попросила Анна, зная, что подруга с огромной вероятностью ослушается. И проговорила тогда в старательной попытке рационально Филатовой всё объяснить так, чтоб она всё-таки подумала над выключением любых источников информации.

— В любом случае, ты лучше себе не сделаешь. Только сильнее переживать будешь. А это вообще ни к месту; явно без тебя стрельба у Советов кончится.

На миг в трубке стало так тихо, что даже потрескивания, с какими перегружались телефонные сети, оказались не слышны. Князева сжала кулак вплоть до хруста фаланги большого пальца, прижала его ко рту в жесте, характерном Вите.

Какие-то его вещи вошли в привычку и у самой Ани.

— Я постараюсь, — на выдохе пообещала Филатова. Почти искренне, почти правда; тон Томин стал для Князевой чуть ли самым теплым солнечным лучом, заставившим улыбнуться — хоть и самыми уголками губ, но душевно.

— Ань, ты прости… Но я не смогу вырваться к Оленьке.

Князева это уже поняла. Да о чём было говорить? Ведь сама Аня, приехав почти на окраину Москвы, выбежала из вагона метро за какие-то минуты до полной блокировки оранжевой ветки.

И, раз закрывались дороги, не ведущие толком в центр, где самые события разворачивались, то ближайшие к Арбату переулки и улицы как час уж точно были перекрыты.

— Не смей винить себя за это, Тома, — приказала Аня. — Ты же ни при чем. Это всё обстоятельства. Так сложилось…

— Всё равно нехорошо получается, — проскулила Тамара, и девушка, веки опуская в тяжести, снова её поняла. Слишком хорошо поняла.

Всё-таки, именно Филатова много времени проводила с Беловой, пока она носила под сердцем ребенка — вместе с Олей она ходила по врачам, в поддержке зажимая руку Сашиной супруги, но не смогла присутствовать в самый важный момент.

Момент, наступивший слишком рано.

Конечно, обидно. И ей, и, вероятно, Ольге.

— Она поймёт, — с уверенностью сказала Князева, тоном своим собираясь ту же веру вселить и в Тамару. Аня чуть помолчала; саму себя она почти убедила. Уже хорошо.

— Всё-таки, она не глупая, Том. Она знала прекрасно, что танки к Дому не просто так поехали. Ещё с августа муть эта началась…

— Ты держи меня, пожалуйста, в курсе! — перебила Тома подскочившим голосом. Князева вздрогнула от шуршания, появившегося в подскочивших децибелах женского голоса, но быстро поджала губы в желании ругнуться на саму себя.

Дьявол, понять надо было, что Филатовой тяжело такие объяснительные «успокоения» слушать. Ещё и в одиночестве!..

Валеры-то дома нет.

— Буду, — кивнула Анна в попытке отогнать мысли о состоянии и местоположении других бригадиров. — Всё, что узнаю, в первую очередь, тебе донесу.

— Спасибо, Анечка, — отозвалась подруга и, кажется, всхлипнула.

У Князевой от этого сырого вздоха неприятно заскребло внутри. Словно злые мысли все материализовались, тело обрели, будто из воздуха, и мелко-мелко новыми коготками проводили по нутру, остроту натачивая.

Девушка потупила взор на носки замшевых ботильонов. Поняла, что успокоить Тому никак не могла; обычного «успокойся» Филатовой всегда было мало, а большего Анна сказать бы не смогла.

Она помялась, а потом, чувствуя себя хулиганом, попавшимся на глаза милиции, сбросила, так и не попрощавшись.

Дурные мысли и слова, которые никак не хотели из головы пропадать, сменили когти на древние ритуальные кинжалы с резными рукоятками. Первый нож вонзился Анне куда-то в низ лёгких.

Князева откинулась на спинку дивана, на котором, вероятно, должна была провести ближайшие часа три-пять — и то, как минимум. Трубка в кулаке ощущалась коробкой динамита, способной оторвать к чертям собачим все фаланги. В любой момент.

Гадство.

Девушка повернула голову, смотря в другой конец коридора.

Все двери были закрыты, словно за ними и не было ничего — лишь замурованные ранее комнаты. Никакая девушка не выходила из своей палаты попить, подышать свежим воздухом или позвонить. Никакая медсестра не несла младенца на кормление матери. Никакая роженица не кричала, в болях принося в этот мир новую жизнь.

«Чтоб у Ольги всё было хорошо…» — мысленно обратилась куда-то во Вселенную Князева и сжала руки в кулаки. А потом глаза прикрыла, говоря уже не в пустоту, а конкретного к человеку одному, её бы не услышавшему.

«Мама. Помоги ей. Чтобы всё лёгко прошло. Не мучай, если тяжело ей будет, не тяни, сделай кесарево…»

Аня ещё немного губами пошевелила в просьбах, которые навряд ли кто-нибудь услышал бы, а потом снова подняла корпус, поудобнее устраиваясь в низком кожаном, на удивление мягком диване. Тишина была почти звенящей. Только диктор по радио, которое медсестра за регистратурой слушала, говорил, что в центральные больницы города поступили первые жертвы гражданского населения.

Что есть первые смерти.

Работница родильного дома ахнула и, кажется, затряслась в слезах над каким-то заполняемым журналом. У Анны похолодело сердце в дурной мысли, которую она побоялась озвучивать даже.

Раньше, чем Князева отогнала от себя плохие думы, чем смогла губы разлепить, чтобы вздохнуть полной грудью, пальцы сами набрали номер, уже не путаясь в цифрах.

Витя, утром уезжая, говорил ей, что сегодня Саша из «деловой поездки» с Америки возвращается. За Беловым Кос и Фил поехать должны были, а Пчёле следовало из Внуково забрать Сашиного армейского друга, Фархада, приехавшего в Москву по такой же «деловой поездке».

И с семи часов, тридцати четырех минут Аня своего мужчину не видела, не слышала.

Девушка шмыгнула носом, позволив вдруг себе такую жуткую слабость, и покосилась беспокойным взглядом на часы, висящие над дверным проёмом на улицу. Одиннадцать пятьдесят семь.

Четыре часа, двадцать три минуты. Не такой большой срок разлуки; Анна уже как полтора года не считала сутки без Вити причиной сильно переживать о его состоянии — ведь знала, кого любила, как часто бригаде нужно было решать свои дела, иногда за пределами области. Она ещё в конце девяносто первого года привыкла, что Пчёла после «разборок», длившихся по паре дней, возвращался, вопреки её страхам, живой и невредимый, даже без единой царапинки. Чуть позже, к марту девяносто второго, Князева вообще мысли научилась занимать работой, бытом, литературой…

Только вот… неспокойно — хотя и глупо. Ведь, кажется, чем эти четыре с половиной часа отличаются от других часов, какие они с Витей не держали связь?

Люди умирают каждый день. Анна это знала. Только не каждый день об этих естественных — и не очень — смертях говорили по радио. Всеобщее напряжение сказалось на Князевой, как бы она не хотела не поддаваться тому безумию, которое захлестнуло столицу вместе со всей страной. Ещё и скорбные скулежи медсестрички, спрятавшейся за стойкой регистратуры, на череп ощутимо давили.

И каждый её вздох, всхлип — как капля, срывающаяся с худого крана, и капающая на мозг Князевой.

Хватит.

Аня поджала губы, ругаясь на себя за никудышную стрессоустойчивость, какую та же самая Тамара считала чуть ли не невероятной, и отвернулась в сторону. Прикрыла глаза.

Звук гудков по протяженности, тягучести своей напоминал тёплый пластилин; в такт «пи»-канию под веками бордовым появлялся численный отсчёт.

Цифра и гудок, следующая цифра и новый гудок…