Выбрать главу

до безумия

без умия.

Я впала в зимнюю хандру и выпала из жизни.

Закрывается дверь – открывается окно.

Мне трудно дышать. Трудно сфокусировать мысли на чём-то одном. Я понимаю, что Егора нет рядом, что его время в моей жизни исчерпано, что свою роль этот человек сыграл. Мне пора идти дальше.

А я не хочу. Не хочу идти.

Хочешь стоять и ждать, когда он вернётся к тебе?

И на какое нецензурное выражение ты сейчас напрашиваешься?!

Я хочу, чтобы он хотел вернуться. Чтобы он вернулся. Чтобы он послал к чертям мои слова и действия. Чтобы он взял и пришёл. Потому что это его решение. Сам позвонил. Сам написал. Сам. Я хочу его внимания…

потому что скучаю, как сумасшедшая.

Я скучаю по тебе, Егор. Безумно скучаю. Хочу искусать себе руки, лишь бы была возможность увидеть тебя. Я так скучаю,

но боюсь, что ты узнаешь об этом.

Ты ведь не примешь меня. Между нами ничего нет. И ты мне ничего не обещал, кроме бездны сомнений.

Но теперь нет даже их.

Ты оставил меня ни с чем.

Глупая.

Сама себя оставила. Сама поставила точку. Сама сделала всё. А теперь…

Я не ненавижу себя. И тебя. Я просто хотела бы вернуть немножко нашу близость. Я просто хочу вспомнить, оживить те моменты искр между нами.

Я скучаю и не могу успокоить дрожь. Мне холодно и жарко от мыслей о тебе. Мне холодно.

Еда не имеет вкус. Вода – температуры. Свет – яркости. Знаешь, я вроде бы и вижу, но не вижу ничего конкретного.

Я хочу к тебе.

Егор, я кусаю губы и едва сдерживаю слёзы. Я ведь не слабачка.

- Скавронская, - трудно воспринимать свою фамилию устами других людей. Я ведь так желала услышать её определённым голосом, определённым тембром, определённой интонацией.

Я скучаю.

Дни проходили не так быстро, как я хотела того. Но моя аморфность была со мной, как верный пёс. Всегда рядышком, всегда под рукой, всегда – часть меня.

Я выглядела хорошо. Свежо. Молодо. Привлекательно. Иначе почему Костя защищал меня от других парней, решавших познакомиться? Да, я тосковала по другому человеку, но не могла себе позволить выглядеть ущербно. Я же Катерина Скавронская. Моя роль в этой жизни – быть выше других заслуженно. И непоколебимо.

Но это сложно. Мои слабости усиливались, а другие люди – догоняли, дышали в затылок ароматом знаний изо рта. Иногда паршивым. И запахом, и ртом. Я выходила из себя, теряла самообладание – становилась грубой и резкой. Ничуть не женственной, но после – слабой. В такие моменты рядом был Костя. Он умел взять меня за руку и увести прочь от эпицентра, созданного мною же. Человек-вулкан. Стихия. В чистом виде. Скавронская превратилась в бренд бедствия и массовости. Терракта по степени влияния на людей. Скавронская слишком сильно изменилась. Я и не я.

Женщина разрушает. Созидает и разрушает. Слишком долго я создавала, слишком долго держалась осторонь от собственных чертей – теперь они преклоняются мне. Я не боюсь – я покорила их своим гневом. Обиженная женщина – это одно дело. Другое – женщина с несбывшимися желаниями. Я не могу сказать, что была той самой женщиной в целостном своём воплощении – лишь учусь этому. Но тот факт, что из-за своих решений и потакания Вселенной им я осталась одна без важного человека, остаётся неизменным. Он-то и пробудил во мне эту вопиющую дьявольскую магму. Она стекает с моих локтей и пальцев, с моих стоп при ходьбе, с подбородка и волос. Я совершенная энергия экзекуции своего собственного гнева.

Егор перестал существовать в моей голове лишь к началу мая, когда на уши нам повесили килограммовые гири ответственности - скоро ведь внешнее тестирование будет, которое «определит нашу судьбу». О поступлении было столько разговоров, что впору штрафные выдавать. Или вводить слова-табу. Я бы выпустила целое издание таких слов, вроде словаря. Или вето. Вряд ли помогло бы, ведь все вокруг считали должным мне напомнить, как важно сейчас не опускать руки, бороться за призрачные идеалы будущего, сколь весомое решение в моих руках и каким чудодейственным образом мне повезло учиться в лицее и иметь такие феноменальные мозги.

А я устала от этого всего.

Знаете, как бывает, когда на тебя все надежды кладут, но ты чувствуешь, что они не надежды кладут, а цветы на твою могильную плиту? Хотя да, откуда вы знаете.

Меня душит эта мнимая ответственность, в которую меня ежедневно тыкают носом, как провинившегося котёнка. Я не срала в ваши тапки, господа, потому что нет ваших тапок в моей комнате!

Но, увы, сказать я такие слова всем подряд не смогу. И да, предупреждение о моей грубости и импульсивности отнюдь не гиперболично. Просто в какой-то момент мне опротивело думать о других людях, как они меня поймут, какой они меня видят, кем считают, как обсуждают. Да обсуждают в любом случае – особенно если я выпендрюсь или привлеку к себе слишком много внимания. И знаете, что самое смешное? Плевать, это внимание негативом окрашено или радостным восторгом. Если раньше мне привыкать к зависти людей не приходилось, то теперь она мне противна, как и все эти лебезящие ради пая покруче люди.

Нет, во мне не просыпался Базаров. Хотя не опровергаю, что порой весенним вечером, когда жара подступала к самой моей постели, я задумывалась над этим.

Вам, наверное, неинтересно слушать, какой я стала. Другое дело – как я выкручиваюсь со своим окружением, ведь наш костяк отличниц крепче стали был, а преподаватели (чуть ли не каждый) в макушку целовали и солнышками называли. Хорошо, расскажу. Не забыть бы всех.

Я не устраивала дебош и не нарушала дисциплину. Противостоять этому обществу, подчиняясь его системе – по крайней мере, глупо. Решение, единственно верное тогда, на мой взгляд, заключалось в ограждении своей персоны от пагубного влияния этих лицемеров. Признаюсь, я даже всерьёз задумывалась над тем, как называть эту элиту – лицемерами, лжецами, притворщиками, даже иезуитами, хах. Но это абсурд. Сошлась на лицемерии. Почему – обоснуйте сами.

Из нашего костяка отличниц, верных подруг, моя природа высосала всю жизнь. Я стала инициатором распада, потому как не захотела идти на поводу у Кравец. С ней мы, к слову, не общаемся вообще никак. Она делает вид, что она лучше меня, что я недостойна её внимания. Мне же досталась роль пассивного участника, которому не обязательно даже реагировать на это вздёрнутое кверху личико с закатанными глазами.

Меня устраивает.

Поддерживала диалог я только с Абрамовой – раз в день перекинуться с ней парой фраз удавалось, но в основном, с её подачи. Периодически и Лара с Женей подходили, что-то спрашивали, но через неделю кратких ответов попытки разговорить и как-то задобрить меня прекратились. Не потому, что я злая. Потому что я добрая. Никакой героической роли не выполняла, не спасала их от своего игнорирования – я не допускала, чтобы кто-то опять меня подсаживал на эту зависимость от чужого мнения. Сколько бы я там раньше не говорила, что мне всё равно, меня не задеть и тому подобное, но только сейчас ощущаю, насколько глупой была все эти годы. Насколько слепо следовала каким-то своим жизненным ориентирам, насколько они детские, насколько вообще всё вокруг меня – ребячество. Даже эти экзамены несчастные, эта система дурацкая, эти дети, которые в пятнадцать лет должны решить, кем им быть всю оставшуюся жизнь. Да даже эти слова про одну специальность до смертного одра глупы. Сейчас я понимаю, насколько мне не хватает знаний, опыта, людей, умнее меня, вокруг.

Я понимаю, что хочу измениться.

И понимаю,

что это неизбежно,

если уже сейчас общество вокруг меня не просто не устраивает –

я хочу его поменять.

И поменяю.