Выбрать главу

К тебе приходит еще одно воспоминание — о человеке с разбитым пулей коленом. Его бесполезная нога, вывернутая под нелепым углом, была похожа на сломанную ветвь. Опираясь на винтовку, человек едва тащился по улице, усеянной трупами и мусором. Отчего-то лишь ты из всех тебе подобных еще мог идти, это сулило много приятного, и ты проворно ковылял, возвещая о себе протяжным стоном. Обреченный старался двигаться быстрее. Когда вас разделяло шагов двадцать, он оглядывался через каждый ярд, который умудрялся проползти. Когда осталось десять шагов, он стал выкрикивать непристойности и бессмысленные угрозы, обзывать тебя вонючим ублюдком. За пять шагов он начал отмахиваться сломанной винтовкой, словно дубиной, но это тебя не остановило. Приблизившись, ты получил прикладом в живот и повалился на спину. А человек закричал со свирепой радостью неандертальца, сумевшего вогнать копье в напавшего тигра.

Пока ты вставал, он прополз еще пять ярдов, но затем поник в изнеможении, тяжело дыша. Снова удар винтовкой, и ты снова падаешь, но на этот раз он успел проползти едва пару ярдов. Слишком поздно догадался сделать то, что следовало сделать с самого начала, — разбить тебе череп, чтобы разрушить мозг и тот страшный механизм, позволяющий мертвому двигаться. А теперь у него не хватает сил. Он лишь расквасил тебе нос, и твоя кровь, стекая на губы, смешалась с запекшейся на них кровью жертв. Ты снова упал и снова встал. А человек успел проползти не больше фута.

Новый взмах винтовкой, но сбить тебя наземь уже не получилось, ты лишь отступил на шаг или два. Совсем чуть-чуть.

Он уже не в силах был кричать, только шептал: «Мать твою!» Бросил винтовку, которой уже не мог размахивать. Пытался отбиваться голыми руками.

Невероятно, но ему удалось продержаться почти час. Выносливый человек, обреченный на жуткую смерть, упорно боролся за жизнь. Дрался отчаянно, и тебя, мертвеца, стало немного меньше. Но раны и увечья тебя не остановили, и усилия человека пропали напрасно. Зря он не сохранил последнюю пулю для себя.

Затем ты славно покормился. Начал с его лица. Он немного покричал, потом затих.

Вспоминая все, ты желаешь, чтобы в желудке оказалось хоть что-нибудь и тебя не тошнило бы пустотой. Теперь ты наконец понимаешь, отчего люди вокруг не торопятся приближаться друг к другу. Они терзаются воспоминаниями о тех, кого убили, чью плоть ели, воспоминаниями о любимых, доживших до страшного дня, когда близкий им человек сделался замогильной тварью, желающей утащить все живое в смердящую тьму.

С таким грузом на совести кто захочет смотреть в глаза другим?

Как и прочие, ты желаешь лишь сжаться в комок, остаться наедине с самим собой, погрузиться в ощущение собственного ничтожества и гнусности.

Но в конце концов одиночество становится нестерпимым и ты направляешься к ближайшему товарищу по серой холодной тюрьме — к бледной горе жира, сидящей в ста шагах. Она смотрит в твою сторону, видит тебя, идущего к ней, пересекающего пропасть шириной в сто шагов, но отворачивается и опять опускает взор в колючую грязь. Приблизившись, ты видишь: кожа ее столь же тускла и бесцветна, как небо, кроме тех мест, где паразитами прицепились комочки песка. Складка жира висит у нее на животе, словно она надела на талию громадный пончик. На руке старая татуировка, расплывшаяся в лиловое пятно, рисунка уже не разобрать.

Ты останавливаешься подле нее, она поднимает голову и смотрит на тебя глазами измученного существа. Ее тоской и отчаянием можно заполнить весь мир.

— Чего вы хотите?

— Что это за место?

— Ты что, новоприбывший? — Она издевательски смеется.

— Это ад? — спрашиваешь ты.

Она слегка меняет позу, и жирные складки колышутся сами по себе, словно живут отдельной от хозяйки жизнью. Наконец сила тяжести успокаивает их и они укладываются на место, словно трупы в штабель. Ты понимаешь, что она ждет твоего ухода, но какой смысл уходить: от перемены места здесь ничто не изменится.

— Я была медсестрой, — вдруг бормочет она.

— Что?

— Я была старшей медсестрой в доме престарелых, заведовала отделением, где содержались больные старческим маразмом. Там была их последняя остановка в жизни. Они уже прошли и стадию забывчивости, и стадию растерянности и неспособности справиться с простейшими делами. Прошли и не очень известную здоровым стадию агрессии, опасный период, когда неспособность понять мир и удержать под контролем хотя бы малую его часть вызывает вспышки злобы. Ко мне эти пациенты попадали уже забывшими, кем были и что потеряли. Большинство — совсем слабые, прикованные к кроватям, неспособные двигаться. Но всегда, всегда в моем отделении бывали люди шестидесяти и даже пятидесяти лет, достаточно энергичные, чтобы ходить. Иногда попадались и сорокалетние. Однажды поступил профессор, женатый на девушке лет на двадцать моложе, бывшей своей студентке. Ей пришлось наблюдать, как сильный и крепкий мужчина средних лет всего через два года после свадьбы превратился в старика. Физически он мог бы хоть каждый день бегать марафон. Мы позволили ему ходить по коридору туда и обратно, туда и обратно, туда и обратно. Всякий раз, проходя мимо, он так тепло и дружелюбно здоровался, но пока шел до конца коридора, забывал, что уже нас видел. Поймите, мы отдавали себе отчет, в каком он ужасном состоянии, и понимали, что он не заслужил такого. Но все-таки было приятно видеть его дружелюбную улыбку. Он же не был несчастлив. Он не догадывался, что находится в приюте, в отделении деменции. Считал, что это гостиница и ему нужно только отыскать дверь своего номера. Я всегда думала: если мне вдруг доведется умирать в этом отделении, пусть будет как с ним. Ведь это неплохо, когда единственная забота — найти свою дверь…