— Помоги, защити мать с дитем во чреве Рожана — матушка. Выжги всю скверну из Ирины огнем праведным своим Семаргл батюшка.
Я, пошатываясь, принялась ходить со свечей вокруг ложа с больной, свеча горела, ярко выжигая негатив с ауры, боги меня услышали. Догорев почти до конца, свеча сама собой погасла.
— Все будет с ней хорошо и малыш в порядке. — Сказала я, повернувшись к взволнованному Яромиру — Переоденьте ее и помойте. Одежду, в которой она сейчас, сожгите.
— Да где это видано, чтоб жрица Чернобожья в дом Вожака входила, да еще к болящим прикасалась! — Лекаря, старого седого оборотня аж трясло.
— В отличие от тебя, она спасла и Ирину и моего сына! — Прорычал Яромир.
— А чем заплатить за это придется, не подумал! — Закричал лекарь. — Вся община теперь с хворью сляжет, за медведицу твою расплачиваясь!
— Не сляжет, я кровью своей расплатилась, а скверну всю огнем семаргловым праведным выжгла. Чисто все. Волхвов своих спросите.
Я судорожно уцепилась за кресло, чтобы не упасть, комната перед глазами плыла кругом.
— Ну, смотри Ведьма! Если кто в ближайший оборот, Орина грозного заболеет, из— под земли достану! — Прорычал целитель, сверкая злобными глазами, — Отведи ее туда, откуда взял! Немедленно! — потребовал старик у вожака.
— Она и ее муж мои гости! И останутся здесь, настолько, насколько посчитают нужным! — Заявил вожак.
— Да ты с ума сошел! — В глазах и голосе лекаря был настоявший ужас. — Тебя, верно, уже заморочили.
— Не изволь беспокоиться любезный! Мы уходим. — В проходе появился Борис, на нем были черные кожаные штаны и белая рубаха.
От слабости я была близка к обмороку, но не могла не отметить, что любимый прекрасен.
— Пойдем. Моя хорошая. — Борис подошел ко мне и легко подхватил на руки,
— Да куда же вы пойдете? Вы что! — Вожак, кажется, был поражен решительностью Бориса.
— А куда глаза глядят. Боги милостивы! Не оставят. Если останемся здесь, уже завтра к утру у вас кто—нибудь, заболеет, умрет, или ногу сломает по вполне естественным причинам. Но обвинят во всем нас. И на кроду потащат за колдовство злонамеренное. А нам этого не хочется, уж извините. Благодарствуем за прием люди добрые.
Глава 37, часть 4.
— А ты Мергус, видать, и вовсе лично решил Мару Грозную прогневить жрицу ее, изгнав без благодарности?
Еле слышно прошептала спасенная.
— Или боишься, что скажет она, кто порчу на меня навел? Так, я и без нее это знаю. Доченька твоя Люция, на место мое в этой постели метит.
Все рты так и разинули.
Когда на кроде мысленно уже лежишь, Мара на многое глаза—то открывает. — Пояснила женщина.
— Что? — Взревел вожак, надвигаясь на побледневшего целителя. Словно неотвратимое бедствие.
— Ты тоже хорош! — Слабо махнула рукой женщина. — А то не видел, как она тебе глазки строит да рядом притирается.
— Да мало ли кто как смотрит мне ни важно это. — Взъярился Яромир — Она правду сказала Мергус?
Обратился вожак к сжавшемуся от страха лекарю. Тот, не осмелившись лгать и оправдываться, бухнулся на колени перед Яромиром.
— Да не кричите вы здесь, ей покой нужен. — Прошептала я, довольно уютно устроившись на руках Бориса.
— А ну—ка пойдем.
Яромир схватил жрица за шиворот и выволок из спальни. Там поручил его сыновьям. Стоявшим в коридоре.
— В клетку его. И Велимудра пригласите. А вы ступайте за мной.
Вождь проводил нас в другой коридор и оставил в большой теплой комнате.
— Оставайтесь здесь, сколько хотите и не бойтесь ничего. Вас никто не тронет. Вы мои гости. Я вам жизнью семьи обязан. Сейчас вам принесут поесть. Что еще нужно? Говорите смело.
— Ей помыться и переодеться нужно. — Слышала я голос Бори уже сквозь сон.
Хорошо. Сейчас сюда принесут лохань и горячую воду, я закреплю за вами трутницу. Обращайтесь к ней с любой просьбой, она будет жить в берлоге, комнате напротив.
— Благодарю.
— Не стоит. С ней все в порядке?
Вожак беспокоился обо мне. Приятно.
— Да просто много сил отдала. Отдохнуть нужно и все.
— Хорошо. Отдыхайте. Сейчас все будет.
Боря сел со мной на коленях и стал покачивать как ребенка. Что—то мурлыча себе под нос. Зря он это. Меня тут же разморило, и я провалилась в дрему. А снилось мне, что меня аккуратно раздевает, моет в огромной лохани, усадив к себе на колени. Помню, как матерился. Увидев кровавые шрамы на спине. Как аккуратно мыл голову приятно пахнущей хвоей пеной. Как бережно обтирал полотенцем все тело. Как пожил меня на мягкую постель из шкур, прикрыл одной и мылся сам. Как потом оделся и унес куда—то лохань с водой. Как вернулся с подносом, с едой и пытался заставить меня съесть хоть кусочек. Я лишь сонно ворчала, а он поел, разделся, перекинулся в волка и начал вылизывать мою израненную спину и сломанные пальцы. Ноющая боль не дающая, уснуть, наконец, отступила, и я провалилась в крепкий, спокойный сон со своим любимым рыжиком под боком.