Я подумал, вспомнив все, что я слышал о Боге, и неуверенно выдал:
— О любви?
Гоша посмотрел на меня невидящим взглядом, как будто тщательно подбирал слова:
— Нет, это не любовь. Любовь — это только одна из составляющих главного. А главное — это свобода. Творить можно только тогда, когда ты свободен. Несвобода не может создавать миры. Несвобода не может создать любовь. Несвобода не может ничего. И я прекрасно это знал, создавая вас. Поэтому опция свободы воли входит, так сказать, в вашу базовую комплектацию.
Гоша посмотрел на меня с довольным видом, как будто только что объяснил мне какое-то очень важное правило. Я замер, ожидая продолжения, но его не последовало. Молчание чуть затянулось.
— И-и? — не выдержал я.
— «И-и»? — вопросительно поднял бровь Гоша.
— И-и-извините… Но… Причём тут вся эта… эта «свобода»? Я спросил, почему вы… ты не ответил маме и папе? И Женьке? И тёть Наташе? — потом подумал и снова осторожно добавил: — Извините.
— Так я же сказал: потому что даровал вам свободу. Я хотел, чтобы вы творили и создавали свои истории, свои миры. Так же, как и я. Я вам не пастух, а вы не овцы, хотя вы почему-то упорно себя ими считаете. Я создал вас и сокрыл себя. Потому что если бы вы знали, что есть Я, Творец — то какая же это свобода? Я слышу, когда вы мне молитесь. Но и твои папа и мама, и тёть Наташа, и бабка Тоня — всем им я не нужен, хотя иногда и кажется другое. Вася, — Гоша вдруг схватил меня за плечи и легонько потряс, наверное, хотел, чтобы глупые мысли в моей голове перемешались ещё больше, — ты, может быть, пока не понимаешь своего удивительного дара: ты, именно ты можешь создавать этот мир вместе со мной! Даже не так: без тебя, без твоих историй этого мира никогда бы и не существовало! Без тебя точно так же, как и без Меня!
Я ничего не понял, но согласно кивнул. Гоше, видимо, этого хватило, и он отпустил мою куртку. Я чуть-чуть подумал, в голове мелькнула какая-то неловкая и смущающая мысль. В Гошиных словах есть что-то неправильное, непонятное.
— Кгхм… — откашлялся я, привлекая его внимание, — я тут подумал… Извините… Но мы же и так все свободны? Ну… у нас же нет рабства… Или крепостного права. Мы все свободны — и я, и Женька, и тёть Наташа. Почему тогда мы не как ты? Почему я не могу щёлкнуть пальцами и выключить, например, солнце?
Гоша усмехнулся:
— Во-первых, ты можешь выключить солнце, если хочешь, — он со смешком посмотрел на меня, — можешь — в своей собственной истории. Так же, как и я могу выключить солнце в своей. А во-вторых, ты сильно ошибаешься, думая, что вы свободны.
Я уже хотел показать, насколько я свободен, но Гоша меня остановил:
— Вася, Мой дар свободы вам начинается с самого простого вопроса: принять его или нет. И это ваше право — быть свободным или нет…
— Что же тут думать, — не выдержал я, — принимать, конечно.
— Я рад, что ты так думаешь. Но, поверь, принять свободу сложнее, чем говорить о ней. И даже сложнее, чем бороться за неё.
Я снова не понял и снова серьёзно кивнул. Потом снова подумал и спросил:
— А что сложного-то?
— Ты и сам ответил на этот вопрос. Разве я отправил сына тёть Наташи на ту дискотеку, после которой его сбила машина? Или, может быть, я разругался со всеми родственниками бабки Тони? Я наливаю водку в рюмки отцу и матери Петьки Иванова? Нет, это делаю не я, все это делали они сами. Понимаешь теперь, в чём сложность свободы? Нет? В осознании того, что все, что с вами произошло, делали вы. Своими руками. Своими мыслями, идеями и поступками. Я этого не делал, а значит, и помочь вам не могу. В этом тяжесть свободы — понять, что ваша жизнь зависит только от вас, а не от меня.
Я нахмурился, обдумывая его слова. Потом не удержался и выпалил:
— То есть Петька, Всемирный потоп и Гитлер — это не ты сделал? Потому что мы стали много грешить и все такое?
— Нет, не я. Все это — ваша работа. Я только наблюдал.
— А то, что я сегодня прямо перед Тёмкой в лужу упал, — тоже не ты? Извините…
— Нет, не я. Вот, я полагаю, мы и подошли к главному вопросу, — Гоша подмигнул мне, — давай, спроси меня ещё раз. Только не кричи. А то в прошлый раз я чуть не оглох. То есть мог бы оглохнуть. Ну, ты понимаешь — если бы у меня были уши…
Я растерялся и на минутку даже забыл, о чём я тогда кричал на ручье. Но тут подул ветер и одна из ветвей черёмухи плетью полоснула по моей щеке. Я вскрикнул от боли и рукой схватился за наливающийся жаром рубец.
— Ай! За что?!
— Извини, мне просто показалось, что ты забыл, о чём спрашивал. Вот я и напомнил, — парень невинно улыбнулся.
Я снова разозлился: он ещё и смеётся! Да будь он кем угодно, хоть Богом, хоть Дьяволом, кто разрешил ему издеваться надо мной!