— Это хорошо, — промолвил бельгиец с тонкой усмешкой, — раз так, то мы с тобой скоро прокатимся в Москву. Шестьсот сорок километров — тух-тух-тух — на поезде по ночной матушке России. Такое запомнишь на всю жизнь. Красные огоньки Кремля манят, мой дорогой. Они манят. Ну-с, что скажешь?
Мало того, что у меня не было никакого желания ехать — у меня имелись дела и поважнее. Это, что называется, еще мягко сказано. Сколько дней, сколько недель остается еще у меня в запасе? Я разработал план прочесать весь город, район за районом, улицу за улицей. Дом за домом, если понадобится. Систематически. Этот консул мне совершенно ни к чему, нужна лишь карта. Да-да, эта самая Соня вместе с моим кольцом от меня не уйдет… Но погодите… На автомобиле Жан-Люка…
— Сколько времени займет эта поездка? — спросил я.
— Дня три, — ответил бельгиец — сам он собирался вернуться назад до 7 октября, дня ожидаемого восстания.
Он растоптал ногой окурок и спросил:
— Или ты, советник, боишься вступить со мной на тропу приключений?
На следующий вечер мы под дождем брели на поезд. Мы вошли в зал ожидания с хрустальными люстрами на потолке; в нем, глядя неподвижно перед собой, словно набитые соломой чучела в террариуме, сидели на скамейках пассажиры. Воняло чем-то кислым вперемежку со сладковатым запахом метро, накатывавшим теплыми волнами. Мимо нас на доске с колесиками проехал человеческий обрубок в военной форме; прокладывая себе дорогу в море ног, этот смертный горланил песню. Представляете, он пел!
Возле колонны дети с бессмысленными глазами слизывали с серебряной фольги остатки мороженого. Рядом крутилась стайка бродячих псов, которые сразу же принялись меня обнюхивать.
— Не разбазаривай деньги! — крикнул мне Жан-Люк. — В Москве нищих полно!
Он энергично пробирался вперед, зажав в обеих руках по чемоданчику, а между губ — нежно-розовые билеты, трепещущие на ветру.
— Ну, вот и пришли… Нет, не этот, а следующий!
Мы прибыли за полчаса до отправления, но Жан-Люк настаивал, чтобы мы заранее заняли места. Проводник проводил нас в купе, где мы и устроились: тепло, лампочки горят — вагон отличный. В проходе вдоль окон — красная дорожка. Постели все уже заправлены.
— Тюремные нары, — оглядевшись по сторонам, Жан-Люк недовольно наморщил верхнюю губу.
Но я не разделял его скепсиса; мне показалось, что для народа, переживающего кризис, это совсем не плохо — для такой нищей страны, где даже в банке уже который день нельзя раздобыть ни рубля. А тут на столе, видишь ли, вазочка с пластиковой красной розой… Как, люди добрые, было мне сейчас не вспомнить об Эве? Мы часто ездили с ней на поезде, подобном этому (с пересадкой в Южном Брюсселе) в восхитительное местечко Вианд в Арденнах!
Свежий воздух, пение птиц, валежник. Запах свежего хлеба у подножья горы, вымощенная булыжником улица, резко уходящая вверх; кругом замки и развалины, неясно маячащие где-то в вышине на зеленом и голубом фоне… Уже зимой, в предвкушении будущих каникул, Мира прыгала мне с разбега на шею в гостиной и болтала в воздухе исцарапанными ножками. И потом целовала меня в щеки, в шею, в губы. И потом спрашивала, с любовью глядя на меня своими большими карими газельими глазами: «Ну когда же мы поедем, пап? Когда?» Это ее «пап» меня просто с ума сводило. Меня каждый раз буквально пот прошибал. И даже сейчас, когда я пишу эти строки. Да, даже сейчас…
— Что ж, теперь давай, братец, выпьем…
Я медленно поднял глаза. Из емкости, извлеченной им из внутреннего кармана пиджака, Жан-Люк разливал водку в два стаканчика. Через некоторое время он поднялся и продолжил свои манипуляции с багажом, при этом ему страшно мешал живот. Наконец он спросил меня, могу ли я поставить один из его чемоданчиков внутрь своей полки. «Только, пожалуйста, осторожно! В нем подарок, драгоценная вещь для одного друга в Москве. А почему у тебя так мало вещей? Вот этот полиэтиленовый пакет и больше ничего?»
— Я никогда не набираю с собой много, — сказал я, поднимая нары и погружая чемоданчик в металлический сундук.
Он там как раз уместился.
— Здорово, — сказал бельгиец, довольно откидываясь назад. — А теперь, приятель, можешь рассказать мне все без утайки.
Его тон вдруг резко переменился.
— Давай рассказывай, что ты здесь делаешь? Я ведь видел, как ты каждый день поддавал у того памятника или просто шатался по городу. Эти байки про Брюссель ты брось. Выкладывай, в чем дело! Девочки-малолетки? Или может быть, мальчики?
У меня заколотилось сердце. Что такое, что происходит? Выходит, он для этого меня пригласил? Чтобы допрашивать как преступника? Я опрокинул рюмку. Лихорадочная дрожь пробежала по моим щекам, снова заросшим густой курчавой щетиной. Итак, его интересует, почему я здесь очутился?