Дед опустил нож.
— В чем дело? — спросила бабушка.
— Во мне нету злобы, — объяснил дед, — я не могу так просто убить. Во мне нету гнева!
— Хорошо, — сказала бабушка, — я вызову в тебе гнев.
Она села:
— Когда римские легионеры ворвались в Иерусалим, они жгли дома, они рубили наших мужчин, они насиловали наших женщин, и они сожгли наш храм… В тебе просыпается гнев?..
Дед молчал.
— Тит, — продолжала бабушка, — снес с лица земли весь город, запретил евреем там жить и угнал их в… Почему ты молчишь? Где твоя ярость?! Неужели это не вызывает у тебя гнева?!!
— Вызывает, — ответил дед, — я б убил Тита, я б искромсал его мечом, дай мне Тита!! Но причем здесь кура?!
— Потому что на ней ты можешь излить свой гнев.
— Я не могу на невинной скотине изливать гнев.
— Что ты хочешь? — взмолилась бабушка. — Тита я тебе дать не могу! Или ты хочешь, чтоб кура вызвала твой гнев?! Клюнь его, кура, клюнь этого старого идиота! Или клюну я!
— Не надо, — попросил дед, — гнев свой я-излить все равно не смогу, но ты, кажется, умела заваривать сонное зелье. Почему бы нам не усыпить курочку?
— Хохом, — сказала бабушка, — после того, как усыпишь, все равно надо зарезать.
— Я знаю, — вздохнул дедушка, — может, это будет легче…
Бабушка пошла на двор и вскоре вернулась с пучком травы.
— Я думаю, для нее хватит.
Она взяла кастрюлю, поставила на огонь и покрошила туда зелья. Дурманящий запах распространился по хате. Из кастрюли поднимался завораживающий пар. Пахло сладко и пряно. Вскоре бабушка с дедом заснули.
Куре было хоть бы что. Она разгуливала по хате, с любопытством поглядывая на храпящих.
Проснулись они в понедельник.
— Кажется, она вызвала у меня гнев, — сказал дед, — мы проспали субботу! Сейчас я ее прибью!
Он запустил в курицу камнем. Тарелки разлетелись во все стороны. Бабушка вздохнула.
— Не грусти, — сказал дед, — к чему тарелки, когда из них нечего есть?
— Разбей тогда и чашки, — попросила бабушка, — у нас уже давно нечего пить…
— Неся, — предложил дед, — давай отложим убийство до следующей субботы. Наберемся сил. На неделю у нас кое-что есть.
— Что у тебя есть? — спросила бабушка.
— Кукурузные зерна, — ответил он.
Всю неделю они клевали зерна — бабушка, дед и кура. Причем кура отталкивала их, и пока они съедали одно, она — десять.
— А, чтоб ты подавилась! — говорил дед.
И подкладывал ей еще.
— Что делать? — вздыхала бабушка. — Сдохнет она — сдохнем мы!
Кура толстела на глазах.
— Это хорошо, — успокаивал дед, — тут уже не на две трапезы, а на все три.
Дни шли за днями. Дед с бабкой худели. Кура — жирела!
За неделю она склевала все зерна и тянула трапез на двадцать. Но им уже не хотелось есть. Дед с бабушкой обессилели и лежали. Курица гордо прохаживалась по ним. Иногда она клевала деда. Тот не возражал.
— Ты не знаешь, — спросил он, — курицы кончают самоубийством?
— Да, — ответила бабушка, — они пускают пулю в лоб. Но все равно — мы не имеем право есть куру, покончившую с собой.
— Откуда ты это взяла?
— Еврея, покончившего с собой, даже не хоронят на кладбище!
— Мы о ком говорим — о куре или о еврее? — спросил дедушка. — Кто сказал, что нельзя съесть еврея, кончившего жизнь самоубийством?
— Что ты несешь, Нуссид?!
— Кто сказал, что нельзя есть куру, даже если она еврейка?! — продолжал дед. Голод и безуспешная война с курой давали о себе знать.
Она начала собирать черепки.
— А что, если попросить соседей, — вдруг предложила она. — Они всегда сами режут.
— Каких соседей? — возразил дед. — Все давно бежали.
— Не в местечке, в селе, — сказала бабушка, — например, Гринько.
И дедушка через открытое поле потащился к Гринько.
Гринько был навеселе. Он слушал деда, важно поглаживая усы.
— Зарубить я могу, — наконец сказал, он, — я тилько не разумлю — кого?
— Куру, — сказал дед.
— Куру?! — лицо Гринько стало кислым. — Это неинтересно! Не для того я шашку точил, Нуссид.
— Шашка еще пригодится, — успокоил дед, — зарежь пока куру.
— Добре, — согласился Гринько, — но ножки и белое мясо — мне!
— А что нам? — спросил дед.
— Крылья, — ответил Гринько, — лапки, голова!
— Спасибо, — поблагодарил дед, — продолжай точить саблю!
И поплелся назад в местечко.
Кура встретила его задорным кудахтаньем у ворот.
— Нет, — сказал дед, — я тебя все-таки пристрелю.