Выбрать главу

Заскрипели половицы, дверь заскрипела, но не хлопнула, Николай еще удивился, надо же, поругаться и дверью не шмякнуть. Оставшийся — бархатный баритон, он обнаружил себя, выругавшись совсем не бархатно — все ж таки двинул в сердцах по стулу или табуретке. Когда голоса ругались, баритон порой переходил на русский, но все что Николай понял из их спора, так это что Брюзгливый гость обвинял хозяина в провале какой-то операции. Попадались знакомые слова — агент, например. Все ясно, Самсонов большевик, и Люба упоминала вскользь, неприятно ей это было. Скучно, господа. Все ваши секреты мы в третьем классе проходили, и потом до пятого курса долдонили марксистско-ленинскую, кто философию, кто эстетику. Повезло нынешним детям, отменили большевичков как идеал, переписали историю. Николай взглянул на Гущина, подмигнул — тщетно. Будь Николай для того наяву, и то бы не увидел, аж колотился на кровати, от страха, что ли? Стыдно, господин Гущин бояться заблуждающегося товарища.

Петр Александрович решительно встал, будто услышал Николая и устыдился, отдернул занавеску, колечки взвизгнули по проволоке, и вышел к хозяину. Но руку с револьвером по-прежнему в кармане держал. Бархатный баритон оказался долговязым мосластым субъектом неприятной наружности. Вся привлекательность сосредоточилась в голосе. Хуже всего были мелкие серые глаза очень близко расположенные, блеклые брови не делали их выразительнее. Николай убедился, что справедливость уверенно торжествует: негодяй выглядел премерзко, не то, что импозантный Гущин. А что долговязый баритон — негодяй, ясно давно, из Любиных рассказов. Ясно, как и то, что перед ними Самсонов собственной персоной.

— Гущин, что ты здесь делаешь? Ты подслушивал? Думаешь, тебе это поможет?

Самсонов не испугался, а если и удивился появлению Гущина, то вида не подал, напротив, говорил агрессивно.

— Самсонов, ты подлец! — воскликнул Петр Александрович, и Николай понадеялся, что Петя швырнет перчатку в несимпатичное лицо, но эпоха была не та. Эпоха всегда подводит.

— Какие страсти! — отозвался баритон. — Вот уж не предполагал в тебе этакого романтизма. Хотя мог бы догадаться, еще на первом году обучения, когда ты отцовские денежки террористам передавал. Ведь террористам, Гущин, разбойникам. Они, милый мой, — Самсонов закатил глаза, задергал носом и зашептал издевательски, — они царя убили! Али не слыхал? Али, думаешь, я забыл об этом фактике? Нынче ты поумнел, свое дело завел, прибыльное — тьфу, тьфу. Нынче ты ото всего отопрешься. Но свидетели есть. Ты видно хотел, чтоб я молчал за просто так, из голого расположения — к тебе, богатенькому сынку богатенького папашки. Платить надоело? А я ведь с тобой по-божески, много не беру и молчу, сам знаешь, как могила. Решил наш Петр Александрович, дай, узнаю, чем живет старый друг, да и припугну его самого, чтобы впредь копеечки не тратить. Так ведь? Пришел вынюхивать, за руку ловить? И что? Думаешь, сможешь меня шантажировать? Нет, брат Гущин, кишка тонка, будешь мне по-прежнему в долг давать, в бессрочный. За то самое знание, за тот свой опыт, которого теперь стыдишься.

Гущин взял себя в руки, даже расслабился немного. Наклонил голову набок и спокойно отвечал: — Ты, мало того, подлец, ты — провокатор. Будь ты красным, террористом — одно, скверно, что говорить, страшно, но не постыдно. Но ты же и бандитов своих предаешь. Сам их вовлекаешь, как меня когда-то, а после предаешь. Я тебя не шантажирую. Я знаю, к кому идти, кому рассказать о сегодняшнем госте, о твоей роли. И я пойду и расскажу. Пусть твои друзья сами тебя судят, а суд у них скор. Пойду, потому что мне мерзко. Вовсе не из-за денег. Но денег ты, понятно, больше от меня не увидишь.

Самсонов улыбнулся, и лицо его совершенно переменилось, сделалось опасным, чуть ли не красивым в своей остроте, глаза заблестели. Он шагнул к железной печурке, схватил кочергу, улыбка превратилась в оскал, Самсонов шептал что-то, но слова не достигали слуха, в уголках рта вскипели пузырьки слюны. Гущин попятился к двери, вытащил из кармана руку с револьвером и неестественно тонким голосом крикнул:

— Не подходи, припадочный!

Самсонов медленно приближался, улыбаясь и поднимая кочергу. Гущин выстрелил, не целясь, присел, зажмурился, но тотчас вскочил и бросился вон, не выпуская пистолета. Николай видел, как Самсонов упал и не шевелился больше. Ни одна дверь не хлопнула в доме. Разве нет никого? Ни звука, ни движения. Николай обошел лежавшего на полу, выглянул. В коридоре также пахло березовым веником и еще порохом из комнаты, из распахнутой на улицу двери ухмылялась подступившая ночь. Ни соседей, ни прохожих, ни бегущего на выстрел городового. Куда подевались? При входе на мост сидела, вместо Кошки, жирная рыжая крыса, шевелила голым хвостом. На Николая внимания не обратила, мыла острую морду передними лапами с совершенно человеческими пальчиками. Пейзаж сделался черно-серым, даже фонари потеряли цвет, буквально повторяя старую фотографию. Сон кончался. Главное, повторить его очнувшись, чтобы не забыть, чтобы рассказать Любаше, как умер ее возлюбленный и какой скотиной оказался. Или не рассказывать. Нет уж, пусть знает.