Глаза ее блестели. Она не заплачет. Нельзя. От плача джоны разбегаются. Слезами, замазанными пудрой, Джона не заманишь. Можно, правда, блестками. Если больше не плакать.
Сандра.
Началось все днем, в постели. Хуанита любит любить при дневном свете. Ночная любовь — работа. Дневная — настоящая.
Сандра была по–настоящему страстной. По–настоящему ее хотела. Слишком страстная. Сандра, когда не в себе, очень жестокая. Обычно Хуанита не сильно противилась. Так, показать Сандре, что она ей действительно нужна. На этот раз все было немножко слишком. Хуанита видела по лицу Сандры, что она кончает. Светло–серые глаза ее потемнели, веки прикрыты. Напряглись тонкие губы. Хуанита довела Сандру до оргазма, и та кончила хорошо, но на этот раз этого оказалось мало. Сандра всегда хотела три–четыре раза (вот жадина!). Хуаните это нравилось. На этот раз не было обычной паузы. Едва Сандра выкричала свой восторг, дергаясь, точно рыба на леске, как запустила когти в волосы Хуаниты, запрокидывая ей голову.
— Еще! — требовала она. — Еще! Сделай еще, шлюха сучья. Сделай, сделай мне еще!
Хуанита подчинилась. Она знала, к чему идет дело, но сама была сильно возбуждена! У самой сочилось на ляжки. Сандра захватила ее голову атласными стальными ляжками и, извиваясь, перекатилась на нее сверху, навалилась на лицо. Хуаните казалось, что она вот–вот захлебнется.
Девушка взглянула вверх сквозь липкие веки на свою любовницу, глаза у той горели маниакальным пламенем. Маленькие жесткие кулаки колотили по кровати буквально в сантиметрах от лица Хуаниты, ливень ударов сопровождал конвульсии, пробегающие зыбью по плоскому животу Сандры.
Потом Хуанита испугалась. Вдруг кулак опустится «случайно» ей в лицо. Испугалась: будет синяк, она не сможет работать. Сандра во всем обвинит ее. Лишит своей любви.
Потом Сандра запустила когти в собственные ляжки и откинула голову. Уставясь в потолок, она завопила, проводя глубокие борозды прямо до гладкого живота. Хуанита вырвала голову из ловушки и скатилась с кровати, дрожа от облегчения.
— Слишком быстро, сука!
Хуаниту швырнуло обратно на потный матрас. Показалось, что целую пригоршню волос выдрали с корнем.
— Твоя очередь. Ты же ждешь, когда твоя очередь, а?
Нет, она не ждала, но прошептала:
— Пожалуйста, Сандра, пожалуйста, любимая, сделай мне.
Хуаните пришлось изображать удовольствие, а до этого никогда изображать не надо было. До этого, даже когда было больно, даже когда Сандра забиралась слишком глубоко, слишком грубо, она всегда могла получить удовольствие от страсти Сандры, от любви Сандры. А на этот раз — нет. Никакой любви не было, даже настоящей страсти. Просто холодная твердая воля заставить чувствовать наслаждение, боль. Хуанита знала, что Сандре все равно, лишь бы Хуанита была в ее власти.
Боль в ногах. Так далеко раздвинуть, она бы поклялась, что разорвется, но Сандре было нужно еще шире. Надо дать отпор, а это плохо, плохо, все испортится между ними, надолго, и тут она почувствовала, как ногти Сандры иголками взрыли ее мягкую внутреннюю плоть там, где кончаются ляжки.
— Нет! Нет, Сандра! Пожалуйста! Видно будет. Мне надо работать.
— Работай в темноте, сука!
Потом боль. По три канавки с каждой стороны, от складки, где ноги переходят в туловище, и чуть не до колен. Шесть глубоких борозд. Валики кожи под ногтями Сандры. Кровь, капающая на розовый матрас. Ее алая кровь.
Сандра лизала кровь. Нежный и любящий кончик языка Сандры пробежался по параллельным линиям, это было почти приятно. Почти.
Она приняла душ, пока Сандра взбивала яйца для яичницы. Прощение еще было почти возможно — до кровоостанавливающего карандаша. Ни любви, ни желания, ни страсти, ни жестокости даже в кровоостанавливающем карандаше не было.
Хуанита начала собачиться еще за завтраком. Знала, что не надо, — и ничего не могла с собой поделать. Это все, что оставалось между одним и другим: быть собой или рабом. Даже ради Сандры в ничто она не превратится.
Хуанита волынила. Яичница стояла перед ней, пора было уже уходить на работу. Она была готова к работе. Рабочая одежда, рабочий макияж. А она волынила.
Сандра сыпала словами: нахваливала Руфь. «У Руфи такие красивые глаза. У Руфи такая хорошая кожа, такие выпуклые твердые сиськи. Такая молодая. Такая страстная». Хуанита знала, что к Руфи Сандра никогда не вернется: она никогда не возвращается. А ревность все–таки просыпалась.
— А какая Руфь в постели! Всегда рада, не то что некоторые. Знаешь, Хуанита, в чем твоя беда?
— Нет. — Кулаки сжались под столом, желудок опустился, ляжки все еще горят.
— Они тебе нравятся, джоны. А они должны быть для тебя как грязь. Скот. Ты была с ними слишком много. Избавься от них, пошли их всех. Как малышка Руфь. Она–то знает, как вести себя с мужчинами. Тьфу, падаль. С тобой одно расстройство: ты все это слишком любишь. Руфь всю свою любовь бережет для меня. Джоны получают от нее ровно то, за что платили. А ты даешь всегда больше: потому что ты это любишь, шлюха! Если бы ты не могла получать за это деньги, ты делала бы это за так. Да таким блядям, как ты, место в притонах Южной Америки. Грязная койка и обыски в участке!
В этом было достаточно правды, чтобы задеть.
— А знаешь, в чем твоя беда, дорогая Сандра? — Хуанита закусила щеку изнутри, но не это было болью.
— Нет. — В голосе Сандры слышна была сладкая угроза. — Скажи мне, Хуанита, радость моя.
— Есть в мире три вида лесбиянок.
— Да ну? Давай дальше.
— Два обычных, нормальных вида. Те, кто любят женщин, и те, кто ненавидят мужчин. А есть еще ты.
— А что я?
— Ты ненавидишь всех. Даже себя. Особенно себя.
— Уела меня, да? — Сандра тихонько положила вилку на стол и оттолкнула назад стул.
— Знаешь, да? Как вывести меня из себя? — Она обошла стол, платье распахнуто, груди болтаются. Хуанита вся сжалась внутренне, но не позволила себе повернуться на стуле. Сандра была за спиной.
— Ладно, дорогая–милая Хуанита.
Стул опрокинулся назад, и она вместе с ним, потому что Сандра прижала ее волосы к спинке. Задохнувшись от боли, девушка начала извиваться, но Сандра наступила на нее ногой, стала топтать, выбивать воздух из ее легких, впечатывать жесткую голую пятку в живот Хуаниты.
Хлопнула дверь ванной, ящичек с дамскими принадлежностями грохнулся на кафельный пол. Там Сандра хранила бритву, опасную бритву. Хуанита перевернулась и, цепляясь за ножку стола, поднялась с пола. Сумочка была в прихожей. Лифт подошел сразу. Сандре оставалось проклинать ее и орать в шахту. Хуанита еще слышала ее над головой, сквозь шум лифта и лязг металла по захлопнувшейся решетке.
Обратно дороги нет. Надо искать Джона, Джона–до–утра. А завтра… Завтра будет завтра.
Джейми так и не узнал ее имени. Он подцепил ее на углу Ривер и Ки. На ней была мини–юбка, как из черной резины, и соответствующие сапожки. Они подчеркивали неприкрытость и длину ляжек. Крашеные серебристые волосы каскадом падали на край очень короткой черной кофты, как замерзший водопад. Утро было холодное. Она боролась с дрожью, стоя с широко расставленными ногами, левая рука согнута за спиной, сжала локоть правой. Из–за гусиной кожи на диафрагме вид был очень человеческий, ранимый. Личность, не просто одно из удобств. Веки в блестках.
Джейми помахал сотенной, и она села в «лебарон».
— Молодой, — сказала она.
— Не такой уж. — Джейми зарделся.
— Я не… Я в смысле молодой–красивый. Молодой–сильный. — Девушка склонилась к его плечу. — Достаточно молодой, чтобы… хватило. Понял, о чем я?
— Конечно, — ответил Джейми томным голосом.
— Где ты будешь меня. Я хочу сказать, где хочешь, я по–всякому люблю. В машине? Мне нравится, когда в машине. Могу показать место, где запарковаться. А как насчет мотеля? Или у тебя есть где? — В голосе нотка надежды. — На всю ночь бы. Я б тебе кучу такого показала — если бы было время. — Она прижалась совсем вплотную, теплое дыхание рядом с его ухом. Маленькие зубки нежно прикусили мочку. — Я расскажу тебе, ладно? — прошептала она.
Ее смерть пошла лучше, чем смерть торговки наркотиками. Может, потому, что к ней он что–то чувствовал, похоть и какую–то симпатию. Он ничего не мог с собой поделать, ему было ее жалко. Из–за ее молодости, что ли. Может, оттого, что она не была готова к смерти. Торговка была наполовину мертвая уже до того момента, как Джейми ее подцепил. Внутренне мертвая.