Выбрать главу

И вот заветная дверь медленно отворилась перед Волчком, распахнутая рукой Момоко. Вечерний свет озарял вестибюль и ряд висевших вдоль стен портретов. Волчка охватила робость, он был готов сбежать, но Момоко поторопила его, он переступил порог и вошел в здание, на которое так много лет смотрел издалека. Момоко уже шагала мимо заваленных книгами и рукописями кабинетов. Со стен приветливо или сурово глядели живые и мертвые писатели и поэты. Волчок неуверенно шел по коридору, стараясь не потерять Момоко из виду.

Наконец они вошли в просторный, заставленный книжными полками кабинет. Большой стол был весь завален рукописями, окно выходило на площадь, которую они только что пересекли. Волчок застыл в дверях и ошеломленно оглядывался. Он понял, что это ее кабинет.

— Заходи. Садись, — промолвила она бесстрастно и указала на кресло у стола. Он смущенно сел. — Я бы предложила тебе чаю, — начала она, — но заварка кончилась, и мне, честно говоря, неохота возиться. Виски подойдет?

Волчок кивнул, глядя на нее пустым, беспомощным, заискивающим взглядом, взглядом человека, который перестал даже делать вид, что он хозяин своей судьбы. Да, виски подойдет. Он взял стакан и сам не заметил, как выпил. Момоко снова подлила, даже не спросив, затем села за свой рабочий стол.

— Итак… — Момоко блеснула на него своими сине-зелеными глазами, — Тебе не нравятся чувства, которые ты носил в себе все эти годы?

— Нет. — Волчок подался вперед, вдыхая смесь из запахов виски, лосьона после бритья и едва уловимого аромата духов Момоко.

Он снова приложился к стакану.

— И ты думал поделиться ими со мной? Да?

Волчок хотел было ответить, но ответа не требовалось, а Момоко все не сводила с него глаз, так что ему даже страшно стало.

— Так ты думал, что поведаешь мне про эти чувства, а я скажу, мол, все хорошо и у меня все в порядке? Что это было давно, что жизнь с тех пор наладилась — и ты можешь сбросить с души бремя этих чувств и жить в свое удовольствие?

Теперь Момоко смотрела на свой стол, вертя в руках медное пресс-папье с тремя мудрыми обезьянками, и медленно качала головой. Запах вареного риса, холодный воздух комнаты Йоши, разбросанные но полу фотографии, все эти вопросы, что он выкрикивал ей в лицо с пеной у рта, и та единственная пощечина, и кровь на ее губах, и тихие, жалкие слова любви — любви, боже правый, — которые он на нее обрушил потом, — все вернулось. «Я», «она», «он», «мы» снова стали частью их жизни. Расстояние исчезло. Момоко продолжала, даже не взглянув на него:

— Послушай, Волчок. Все не так. — Она вскинула голову, и пролитые в прошлой жизни слезы жгли ей глаза. — Моя жизнь не наладилась.

Волчок уставился на ковер, не смея поднять глаз, пока Момоко не грохнула об стол пресс-папье. Будто прозвучал выстрел. Волчок вздрогнул; виски выплеснулся из стакана прямо ему на туфли. Он поднял взгляд и увидел ее осуждающие глаза.

— Ты приходишь сюда со своими чувствами. — Ее голос дрожал, а пальцы крепко сжимали пресс-папье, — Ты хоть понимаешь, сколько зла причинил? — Она утерла слезы. Аккуратно заколотые с утра волосы упали на лицо. — Я думала об этом из года в год. А ведь все эти годы я могла прожить свободно, незабываемо, это могли быть прекрасные годы. Но ты их у меня отнял. Все это время я пыталась оправиться от причиненного тобою зла. Все вокруг смеялись, шутили и занимались всякой ерундой, а я шаг за шагом восстанавливала свою жизнь… Целая жизнь, моя непрожитая жизнь… Кто, кто мне теперь ее вернет?

В комнате повисла тишина.

— Ты разрушил ее. Разрушил, понимаешь? — Она опять бросила пресс-папье, еще один выстрел прогремел в тишине кабинета. Выбившись из сил и выместив ярость, она наконец утерла слезы и уставилась на него. — Мы не можем взять и вернуть все обратно, не можем изменить прошлое. Все кончено. О да, у меня все хорошо. Сейчас уже хорошо. Я справилась. Но знай и не надейся забыть: то, что ты сделал, Волчок, никуда не денется. Поэтому не приходи ко мне со своими чувствами. Мне своих хватает.

Она тяжело опустилась на стул, будто выплеснула нечто столь важное, что все ее тело осталось опустошенным, разбитым. Но она наконец-то сказала это и теперь могла оставить это в прошлом. Момоко глубоко дышала, как после невероятного напряжения сил.

Последовало долгое, мучительное молчание. Она понемногу успокоилась, дыхание вновь стало ровным, и она тихо кивнула:

— О да. Я справилась. Но едва-едва.

— Как ты, должно быть, меня ненавидишь, — почти прошептал он ей в ответ.

Она слабо улыбнулась:

— Я давно перестала тебя ненавидеть, Волчок. И любить тоже. — Она медленно открыла бутылку с виски, затем протянула ее Волчку, но тот покачал головой, — Ну а ты… — спросила она с горькой улыбкой, — ты всем доволен? Все у тебя хорошо? По твоему виду не скажешь. — Она отвела взгляд и покачала головой. — Ох, Волчок.

Снова повисло долгое, почти бесконечное молчание. Было ясно, что это конец всему, а не просто пауза в разговоре. Волчок все ждал, когда она продолжит, но она молчала. Может, ему просто уйти? Поставить стакан, быстро кивнуть и пойти, пробираясь но темному коридору, на шум того, другого, мира? Он уже собрался встать и вдруг заметил, что она изо всех сил сжимает и разжимает кулак. Так она ждет, ждет его ответа.

Он начал нерешительно и тем не менее нашел в себе силы произнести слова, которые мысленно твердил из года в год, никогда не надеясь сказать их вслух. Конечно, эта неотрепетированная речь с самого начала прозвучала не так, как он некогда задумал.

— Возможно, сейчас это уже не важно. Что бы я ни сказал, это уже не важно.

— Неправда. — Момоко резко отвела взгляд от стола. — Это просто ничего не изменит.

Он с трудом понял, что именно она сказала. Волчок был счастлив просто услышать ее голос. Он осматривал комнату, собираясь с духом и ожидая подходящего момента, пока пристальный, молчаливый взгляд Момоко не заставил его, запинаясь, начать свою речь.

— Ты должна мне поверить. Ни одного… дня не прошло, чтобы я не думал о тебе. О нас, — добавил он, поморщившись, — Дня не прошло, чтобы я не хотел забыть тот… тот ужасный… — он окинул взглядом комнату; воздух был полон воспоминаниями, и на мгновение показалось, что ему никогда не договорить до конца. — Тот ужасный поступок.

В воздухе повисла пугающая мертвая тишина, и Момоко забарабанила пальцами но столу.

— Знаешь, мне часто приходит на ум одна мысль. Это страшная мысль, страшная. Разве справедливо, что поступки, совершенные нами в годы, когда мы еще плохо знаем самих себя, так чудовищно необратимы. Если бы я мог вычеркнуть из жизни один-единственный час, сделать так, чтобы всего этого просто не было… Мне кажется, тогда можно было бы отменить и все последующие годы, и я смог бы прожить другую жизнь; мы смогли бы прожить другую жизнь. Один проклятый час. Один час стал границей между жизнью и мучительно медленной смертью. — Волчок растерянно обвел глазами комнату, остановил взгляд на журнальном столике и долго пытался по следам губной помады найти ту чашку, из которой пила она. Он тяжело дышал и жадно глотал воздух, но ему все еще трудно было говорить. — Не было ни единого дня, чтобы я не молил о том, чего ты не можешь мне дать, речь не о любви. Ее не вернешь. Как ты справедливо заметила, я сам уничтожил ее. Я говорю… — продолжал Волчок, озираясь, дрожащими губами, — я говорю о твоем… как сказать?.. прощении.

— Я не могу.

— Нет. — Он замотал головой, как будто об этом даже говорить было неприлично. — Нет, нет, конечно не можешь.

— Не потому, что не хочу. Я не могу. Не мне тебя прощать. Ты должен справиться с этим сам.

— Конечно. Ты совершенно права. Это мое дело.

Волчок уставился на пустой стакан — и когда это он успел его осушить? Портреты сурово глядели со стен, будто желая поддержать Момоко. Не в силах вынести их совместного осуждения, он снова собрался встать и уйти и повернулся к Момоко:

— Я полагаю… я полагаю, ты очень занята. И я не хочу тебя задерживать.