Выбрать главу

Несколько женщин, в том числе и мы, решаем влезть на крышу вагона. Ведь другого способа ехать нет. С трудом взбираемся по лесенке и втаскиваем свои мешки. Солнце печет. Распластываемся на середине ребристой крыши. Мы молимся. На крышах почти всё заполнено в основном одними женщинами. Паровоз нестерпимо дымит: топят не углем, а дровами. Наконец поезд сдвигается с места и, набирая скорость, идет вперед.

Едем. Вдруг поезд внезапно останавливается. С поезда соскакивают люди и бегут вдоль состава. Они что-то оживленно обсуждают. Поезд стоит. Мы лежим. Двери вагонов открываются, солдаты выскакивают и идут к редким придорожным кустам, смеются. Мы сверху смотрим на них.

Вдруг кто-то из солдат восклицает: «Братва, баб-то сколько на крышах!» И мгновенно происходит перемена в настроении. «Ребята! Аида к бабам!» Вагоны пустеют, все высыпают на насыпь. Многие лезут на крыши. Шум, визг.

Несколько солдат появляются и на нашей крыше. Я молюсь, обращаясь к Божией Матери. Катя, прижавшись ко мне, плачет и, всхлипывая, молится вслух. Саша сурово смотрит. И я знаю, она не сдастся, не отступит. Обходя других женщин, к нам подходит солдат – скуластое лицо, гладкая стриженая голова, бездумные раскосые глаза. Хватает меня за руку и говорит примиряюще: «Девка, не обижу». Я отталкиваю его, и начинаю отступать, смотря ему в лицо. Крещусь несколько раз. Беззлобно ухмыляясь, он наступает, протянув вперед руки.

Солдат много, и они совершенно не представляют, что делают. Им кажется все происходящее развлечением. Раскосый идет, а я отступаю. Катя кричит: «Крыша кончается». Отступать уже некуда. Снизу поднимается матрос в тельняшке, высокого роста, с озлобленным лицом, на котором сверкают большие глаза. Матрос хватает меня за плечи, отстраняет в сторону и говорит сильным, но дрожащим от злости голосом: «Спокойно, сейчас разберемся! А с крыши всегда успеешь спрыгнуть». Шагает к раскосому, бьет его в грудь и говорит: «А ну, вон отсюда!» После чего раскосый немедленно спрыгивает в провал между вагонами. Матрос идет по крыше, подходит к какому-то солдату, поднимает его за шиворот и кричит: «Ты что, контра, делаешь, рабоче-крестьянскую власть и армию позоришь?»

Солдат ругается, пытается ударить матроса, но тот выхватывает наган и стреляет ему в лицо. Падая, солдат соскальзывает с крыши и летит на насыпь. Начинается митинг. На крышах остаются одни женщины и несколько мешочников мужчин. Митинг продолжался минут пятнадцать, но паровоз стал подавать гудки. Солдаты забрались в вагоны, наскоро похоронив расстрелянного. Матрос, подойдя к нам, сказал: «Пошли, девушки, в вагон, там спокойней доедете».

Относились к нам очень хорошо в вагоне, кормили и поили. Матрос, его звали Георгий Николаевич Туликов, был комиссар полка. Саша рассказывала ему, малознакомому человеку, о нас, о вере, об университете и о том, как мы надеялись на помощь Матери Божией и святого Георгия, находясь на крыше. Георгий задумчиво слушал нас, ни разу не осудив и не выразив насмешки.

Два или три раза поезд встречали заградительные отряды, пытаясь снять сидевших на крыше женщин и зайти в вагоны. Но, встреченные вооруженной охраной поезда, с руганью и угрозами отходили. Довезли нас до Подольска. Дальше эшелон не шел. Георгий и его спутники посадили нас в пригородный поезд, и мы благополучно доехали до Москвы.

Прощаясь, мы благодарили Георгия и тех из военных, кто ехал в вагоне. На прощание Георгий сказал: «Может быть, мы и встретимся, жизнь-то переплетенная».

Прошло более 20 лет, шел военный, 1943 год. Тогда я работала хирургом в военном госпитале. Госпиталь был офицерский, раненых привозили много. Привезли без сознания одного полковника. Смотрю, а на его кровати табличка висит, как у всех. А на ней: «Георгий Николаевич Туликов»… Расстались мы с Георгием большими друзьями.

6.5 ВИДЕНИЕ А. С. ПУШКИНА

По рассказу священника Д. Булгаковского «Из области таинственного» СПб. 1895 г.

В молодости Александр Пушкин не отличался особенною религиозностью, а в лицее даже называл себя атеистом. Однажды, уже будучи в совершенных летах, он сидел и беседовал с графом Ланским, причем оба подвергали религию самым едким и колким насмешкам. Вдруг к ним в комнату вошел молодой человек, которого Пушкин принял за знакомого Ланского. А Ланской подумал, что это знакомый Пушкина. Подсев к ним, незнакомец начал с ними разговор и мгновенно обезоружил их своими доводами в пользу религии. Они не знали даже, что сказать, и, как пристыженные дети, молчали. Потом наконец объявили гостю, что совершенно переменили свои мнения о вере.

Тогда незнакомец встал и, попрощавшись, вышел. Некоторое время друзья не могли опомниться и молчали. Наконец разговорились, и тут выяснилось, что ни тот, ни другой не знают, кто это был. Они позвали прислугу. Слуги заявили, что никто в комнату не входил. Пушкин и Ланской не могли не признать в приходе своего гостя чего-то сверхъестественного, тем более что гость при своем появлении внушил к себе страх, обезоруживший их. С этого времени оба писателя гораздо осторожнее высказывали свои суждения о религии. А Пушкин в своем творчестве еще больше обратился к духовной поэзии.