— Растение? У меня была паническая атака из—за чертова папоротника?
— Это фикус.
— Если мы собираемся разрушить твою карьеру в церкви, я надеюсь, что это произойдет из—за чего—то получше, чем фикус.
— Это очень красивый фикус.
— Теперь я могу выйти из твоего шкафа? — спросила она.
— Нет. Во—первых… это действительно лучшее, что ты могла придумать? — спросил Сорен. — Шкаф?
— Я предположила, что первым местом, куда они заглянут, будет под кроватью.
— Да, учитывая, что это лежало на кровати. — Он протянул ей белье. Ее.
Он выхватила его у него из рук.
— Прости. Я утратила сноровку, — ответила она. — Раньше у меня это получалось лучше.
— Лучше в чем?
— Уезжать до восхода солнца. Я пойду сейчас, пока кто—нибудь еще не появился с другим папоротником.
— Фикусом.
Нора протиснулась мимо него и обнаружила, что ее джинсы висят на спинке кресла, а рубашка — на дверной ручке. Когда она еще была сабой Сорена, она была умнее. Она клала свою одежду рядом со своей стороной кровати, чтобы мгновенно найти ее и одеться. У них и раньше была пара опасных ситуаций. Диана приходила к Сорену по срочным церковным делам, когда они с Сореном вместе лежали в постели. Однажды, когда Сорен был внутри нее. Они оба сохраняли спокойствие. Нора оделась так быстро и тихо, как только могла, пока Сорен спускался вниз. Затем она опустилась на пол между кроватью и стеной, скрывшись из виду. Правило номер один гласило: «Оставь дверь спальни открытой». Если бы дверь была закрыта, это вызвало бы подозрение. Открытая дверь означала, что ему нечего скрывать. Если кто—нибудь войдет в спальню, она сможет проскользнуть под кровать. Но этого не произойдет, потому что никто не заподозрит священника в том, что он прячет любовницу в комнате с широко открытой дверью, верно?
Сорен подошел к ней и взял одежду у нее из рук.
— Что? — спросила она.
— Мне нужна твоя помощь.
— После того трюка, что ты выкинул прошлой ночью? Ты сам по себе, Блонди.
— Это включает в себя приставление ножа к моему горлу.
Она прищурилась, глядя на него.
— Теперь ты заговорил.
Пять минут спустя Нора сидела на стойке в ванной, а Сорен стоял между ее коленями. В руке она держала опасную бритву и осторожно провела ею по щеке Сорена, влажной от мыла для бритья.
— Я думала, ты мистер Амбидекстр, — сказала она, споласкивая с лезвия мыло для бритья.
— Левой руке я доверяю еду, а не бритье опасной бритвой.
— Ты мог бы пользоваться обычной бритвой, как нормальный человек. Я извращенка, и люблю играть с ножами, как любая другая доминатрикс, но ты не поймаешь меня на том, что я брею ноги опасной бритвой.
— Сентиментальная ценность. Она принадлежала моему деду.
— Которому из них?
— Отцу матери. Я никогда не встречался со своим дедушкой по отцовской линии. Он умер еще до моего рождения.
Она приподняла подбородок Сорена, чтобы побрить его вдоль горла.
— Ты что—нибудь знаешь о нем?
— Он был английским бароном и беспробудным алкоголиком, который, скорее всего, издевался над моим отцом так же сильно, как мой отец издевался над моей сестрой.
Нора снова сполоснула опасную бритву и повернула голову Сорена влево.
— Это хоть как—то меняет твое отношение к нему?
— Я встречал десятки людей, подвергшихся насилию в детстве, которые сами не превратились в насильников, став взрослыми. Элизабет не стала.
— Ты не стал.
— Некоторые бы с этим не согласились. — Он бросил на нее многозначительный взгляд.
— Я не соглашусь, и в данном случае имеет значение только мое мнение. То, что мы с тобой сделали, и то, что произошло между твоим отцом и твоей сестрой, — это разные миры. Я бы не винила тебя, если бы ты лечил своего отца по методу Олоферна.
Нора изобразила, как отрезает собственную голову бритвой.
— Не порежься. У меня было бы достаточно проблем с объяснением появления полуголой женщины в моем шкафу. Мне не нужен обезглавленный труп в моей ванной.
— Никакого обезглавливания? Ты становишься таким ванильным в старости, — сказала она.
Он приподнял бровь, глядя на нее.
— Разве?
— Прошлой ночью у нас была одна минута ванильного секса.
— Только чтобы доказать свою точку зрения. Суть в том, что ты нуждаешься, желаешь и вожделеешь боли, и тебе не понравилось бы быть с кем—то, кто не смог бы тебе этого дать.
— Я даю это другим людям.
— Ты же знаешь, что это не одно и то же. Я могу мучить свое собственное тело, и это притупляет потребность, но не избавляет от нее. Ты хоть теперь подчиняешься Кингсли?
— Я не могу обсуждать с тобой, чем мы занимаемся с Кингсли.
— Почему? Ты всегда с восхитительной скрупулезностью рассказывала мне о том, что вы двое делали в мое отсутствие.
— Он мой клиент, — ответила она. — Я не сплетничаю о клиентах.
— Кингсли платит тебе за боль и секс?
— Нет, не говори глупостей. Он платит мне за боль. Я занимаюсь с ним сексом бесплатно.
— Ты знаешь, что тебе этого не хватает, Элеонор. То, как ты умоляла меня сделать тебе больно прошлой ночью? Это был не интимный разговор.
— Не имеет значения. Ты ранен и даже не можешь побриться сам. А теперь заткнись, пока я случайно не устроила тебе лечение Олоферном.
Он замолчал, и она тоже, пока заканчивала брить ему лицо. Она знала, что его внезапное хорошее поведение не было связано с его желанием подчиниться ей. Он просто не хотел, чтобы она его укусила. Он безмятежно смотрел мимо нее, позволяя ей двигать его подбородком то в одну, то в другую сторону, пока она соскребала остатки его щетины. Закончив, она смочила полотенце для рук горячей водой и вытерла им остатки мыла с его щек, подбородка и горла. Возможно, она потратила на это больше времени, чем необходимо. Ей действительно нравилось его лицо, резкие очертания подбородка и скул, четко очерченные губы, серо—стальные глаза, которые видели все и ничего не выдавали.
Она поцеловала его.
Сорен ответил на поцелуй, но только на мгновение, затем отстранился.
— Что это было? — Его тон был скептическим.
— Ты очень красивый, а когда между моими коленями стоит очень красивый мужчина, я целую его.
— Тогда мне следует проводить больше времени между твоими коленями.
— Это не подобает священнику, собирающемуся принять последние обеты.
— Неправда. Половина священников, принимающих со мной последние обеты, сказали бы тебе то же самое, если бы знали тебя.
— А как насчет другой половины?
— Геи.
— Точно, — со смехом сказала она. — Забыла.
— Пожалуйста, будь со мной там, — сказал он. — Ты приедешь?
Она прижалась лбом к центру его обнаженной груди. Он поцеловал ее в волосы.
— Только потому, что я не хотела, чтобы ты уходил из церкви ради меня, это не значит, что я могу сидеть там и смотреть, как ты отдаешь церкви остаток своей жизни. Твою жизнь и твое тело. — Это тело, которое она так долго считала своим, теперь станет исключительной собственностью церкви. — Ты уверен, что это то, чего ты хочешь?
— Ты знаешь датскую сказку Den Lille Havfrue?
— По—английски?
— Русалочка.
— Конечно знаю.
— Настоящую историю? Не продезинфицированную современную версию? — Сорен взял у нее из рук бритву и вымыл ее под струей горячей воды в раковине.
— Кажется. Русалочка влюбляется в принца и превращает себя в человека, чтобы они были вместе, верно?
— Плавники русалочки разрублены надвое, как будто меч прошел сквозь ее тело. Но поскольку ей никогда не суждено было ходить по суше, с каждым шагом, который она делает, она чувствует, как что—то похожее на ножи вонзается ей в ноги, а ее тело кровоточит от ран.
— Как весело.
— Датчане известны многими добродетелями, и жизнерадостность среди них не главная.
Сорен взял левой рукой лодыжку Норы и приподнял ее ступню. Зажав кончик бритвы между двумя пальцами своей раненой правой руки, Сорен осторожно нанес небольшой порез на пятку ее ноги — да, небольшая рана, но она знала, что пока та не заживет через день или два, она будет чувствовать это при каждом своем шаге.