Мы сразу поняли, что пришли на то самое место. Сперва мы увидели изгородь из остролиста, даже сейчас, зимой, на нем оставались красные ягоды, внутри ограды заключалась лужайка примерно двадцати ярдов в ширину; олени и зайцы приходили сюда пастись, и обгрызенная ими трава приподнималась лишь на дюйм от земли, однако и в январе казалась зеленой и сочной. Как оказалось, лужайка, в свою очередь, образовывала кольцо вокруг приземистой ограды из ивняка. Многие прутья внутренней изгороди давно выпали или были кем-то с силой раздвинуты. В самом центре было маленькое селение, десяток каменных домиков, накрытых дерном. Здесь тоже виднелись знаки, оставленные либо временем, либо врагами. Посреди селения стояла круглая каменная хижина, побольше остальных и почти не пострадавшая, если не считать пары отверстий в крыше, где успел выкрошиться мох.
В домиках и в узких проходах между ними мы насчитали пятнадцать скелетов, в том числе восемь принадлежали детям младенцам, ребятишкам постарше, подросткам. Вернее, это были не совсем скелеты дикие животные сожрали сердце, печень и легкие, птицы выклевали глаза и растащили кусочки плоти, но летняя жара высушила все, что осталось от этих тел, так что на их лицах еще можно было различить остатки кожи, сохранились волосы на голове — у тех, у кого сохранилась голова. Большинство погибли от удара копья или были разрублены мечами и топорами, но кое-кого обезглавили.
Все погибшие были обнажены. Четверо из них держали в руках розы, по одному цветку, теперь уже высохшему и увядшему. То ли заранее, уже зная о готовившемся на них нападении, то ли непосредственно перед ним они сорвали эти цветы в заглохшем теперь саду на краю поселка и вышли с ними навстречу убийцам.
Большая хижина в центре казалась пустой, в опоясывавшей ее стене не было видно ни двери, ни окна. Мы обошли ее со всех сторон. Брат Питер что-то бормотал, вздыхая и спотыкаясь на каждом шагу, по все еще пухлым щекам Аниша катились слезы, князь Харихара, казалось, был возмущен до глубины души, он побелел и крепко сжимал губы, глаза его странно блестели. Я на миг замедлил шаг, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Мне слишком часто доводилось видеть подобные вещи с тех самых пор, как меня бросили умирать в колодце на телах моих родителей, братьев и сестер. Во мне все онемело, я чувствовал только, как все сильнее ноют колени и костяшки пальцев.
Я знал, что здесь произошло, я различал знакомые приметы. Когда люди убивают ради власти и славы, из жадности, из-за голода, даже когда они убивают ради мести или наказания, можно как-то понять, что ими движет, в их побуждениях есть нечто естественное, даже разумное, не противоречащее нашей природе. В происходящем есть все же какой-то смысл, и жертвы тоже его видят, они знают, за что и почему погибают. Но самые жестокие, самые идиотские, самые подлые и чудовищные убийства, убийства с предварительным изнасилованием, пытками, издевательствами над жертвами имеют лишь один источник, противный и разуму и природе, одну бессмысленную и нелепую причину — религию. Эти люди, как и мои родные, выбрали себе не того бога.
Зачем, к чему все это? Человек живет в бедности, в скудности и нищете, тяжкий, пригибающий его к земле труд обогащает других, но только не его самого, и до тех пор, пока все делятся на хозяев и рабов, единственная наша надежда — получить награду на небесах. Но вот выясняется, что сосед представляет себе рай иначе, что у него другие боги, чем у тебя, стало быть, один из вас заблуждается. А хуже всего если кто-нибудь, как эти люди, утверждает, что бога нет вообще… Немыслимо, нестерпимо. Он утверждает, что ты не только несчастен, но еще и обманут? Так разбей ему голову, в которой зародилась столь чудовищная мысль!
— Али, я знаю, ты плохо себя чувствуешь, но нам нужна твоя помощь! — Князь, как всегда, говорил любезно и не сомневался, что все готовы ему повиноваться. Он хотел сдвинуть с места большой плоский камень, по форме напоминавший угловатое яйцо. Края его не превышали фута в ширину, но посредине он был шириной в три фута, а высота его была не менее шести. Похоже, этот камень прежде загораживал вход в дом, но теперь он врос в дерн, и лишь совместными усилиями нам четверым удалось его сдвинуть, и то мы провозились не меньше часа. Сперва казалось, что все наши старания тщетны.
— Зачем его двигать? — пропыхтел я, опасаясь, что так мы ничего не добьемся.
— Здесь моего брата нет. Возможно, он там, внутри.
Он был прав.
Наконец камень поддался. Хижина обдала нас долго хранившимся в ней ароматом насыщенный, сухой запах, отчасти даже приятный. Внутрь дома хлынул поток холодного зимнего света, слился с лучом, проникавшим сквозь дыру в потолке, лег лимонно-желтой полоской на кривоватые, неотесанные камни. Через дыру в крыше поспешно вылетели воробьи. Кошечка, похожая на ту, что принадлежала брату Питеру, зафыркала на нас, зашипела и соскочила с коленей одного из покойников.
Их было семеро, они сидели по кругу, скрестив ноги, выставив перед собой руки ладонями вверх. Одежды на них не было, эти семеро, трое женщин и четверо мужчин, выбрали себе другой наряд венцы и ожерелья, ручные и ножные браслеты и цепочки из скрученной свинцовой или медной проволоки, они потемнели от времени, но в них по-прежнему блистал хрусталем полевой шпат, желтые, белые, красные и зеленые камушки, прозрачные, словно лунные камни, сверкающие, как те, что посвящены солнцу. У ног каждого из умерших стояла простая оловянная кружка без ручки. Питер поднял один из сосудов. В нем оставался какой-то осадок, красновато-черная засохшая паста на самом дне. Питер понюхал кружку.
— Смесь экстракта белладонны, аконита и болиголова, — сказал он. — Этот напиток вызывает спазм мускулатуры и обезвоживание, вот почему они и после смерти остались сидеть в тех же позах, какие приняли перед тем, как выпить яд. Правда, им пришлось вытерпеть приступ сильной, хотя и кратковременной боли.
Князь Харихара не слушал его. Он опустился на колени перед одним из тел, закрыл лицо руками и беззвучно раскачивался взад и вперед. Тела всех умерших потемнели и высохли со временем, но у этого кожа, несомненно, была темнее, чем у других, и, пусть лица всех семерых казались похожими, после того как над ними потрудились яд и иссушающее время, холод и жара, в этой маске князь безошибочно угадал черты своего младшего брата. К тому же нам ведь говорили, что Джехани лишился обеих ног ниже колена.
Посреди этого круга призраков стоял единственный ценный предмет во всем поселке: золотая чаша с тонюсенькими стенками, с примитивным орнаментом в виде дубовых листьев. Когда мы вышли из хижины и смогли заговорить о том, чему стали свидетелями, Аниш спросил, не чаша ли это Святого Грааля, ведь многие христиане верят, что она спрятана где-то в этих местах. Нет, сказал Питер, эта чаша гораздо древнее христианства. Подобные предметы находят в могильных курганах в разных местах страны.
Когда-то в этой чаше была вода, но теперь она высохла, в ней стояло два цветка — лотос, или водяная лилия, и роза, — оба увяли, засохли, умерли. Мы поставили камень на место — пусть Джехани покоится там, где он пожелал остаться, — и увели князя прочь. Два дня он молчал, затем пришел в себя и держался как прежде, но у края его губ так и застыла печальная складка.
Наша миссия завершилась, мы повернули на юг. Питер спешил вернуться в Осни, а мы надеялись добраться до Лондона, нанять корабль и отплыть на восток, в обратный путь. Мы успели пройти лишь несколько миль и наткнулись на группу солдат во главе с рыцарем, который по приказу своего господина спешил в Шрусбери там король собирал ополчение. Какой король? Генрих? Нет, речь об Эдуарде, сыне герцога Йорка, о короле Эдуарде IV.
По пути князь Харихара расспрашивал брата Питера о том, что нам довелось увидеть, пытаясь понять, какая участь постигла его брата.