Тем временем переговоры об избрании Беренгария шли своим ходом. Неизвестный поэт хотел бы убедить нас в том, что Карл III на смертном одре назначил Беренгария своим преемником, но до своего низложения Карл думал лишь о том, как сохранить трон для своего внебрачного сына, а после низложения императора никому не пришло бы в голову спрашивать его мнения. В любом случае одного слова Карла III не было достаточно, и неизвестный поэт, понимая это, решил заставить нас поверить в то, что целая делегация итальянских сеньоров отправилась к Беренгарию, чтобы предложить ему корону. И, якобы уступив их настойчивым мольбам, Беренгарий поехал в Павию, где его с соблюдением всех формальностей избрали и короновали[6].
Знатным сеньорам нужно было найти подходящего короля; однако Беренгарий и сам мечтал стать королем. Неизвестный поэт не упоминает о его сомнениях, о страхах, которые преследовали его во время этой скоротечной избирательной кампании, о встречах и переговорах с его главными сподвижниками и с его злейшими врагами. Поэт упускает из виду обещания и завуалированные угрозы, к которым Беренгарий прибегал так же, как это делали все, кто намеревался вскарабкаться вверх по ступенькам трона[7].
Этот сочинитель даже не описал церемонию королевской коронации Беренгария: он хранил свое вдохновение, свои лучшие строки для рассказа об императорской коронации. В поэме предполагалось прославление именно второго грандиозного события, поэтому не стоит удивляться тому, что первому поэт посвятил единственный стих:
Затем он получил корону и королевские регалии. (Gesta Berengarii, I, 59)Церемония должна была проходить согласно правилам, которые уже вошли в обычай и получили одобрение церковников. Коронация была не только более или менее ярким зрелищем: разные ее этапы имели конкретное религиозное и юридическое значение, весьма существенное и даже мистическое. Производившееся в определенный момент миропомазание придавало фигуре государя практически священный характер и, следовательно, связывало его с вечностью.
Церемония коронации итальянских правителей не описывается ни в одном документе, но, учитывая консерватизм Церкви в отношении церемониала, вполне допустимо отнести ко времени правления королей Италии гораздо более поздние сведения, а также описать в контексте наших реалий особенности, характерные для церемонии избрания франкских королей. Итак, церемония проходила примерно следующим образом. До начала самого обряда будущий государь торжественно обещал своим подданным выполнять обязанности христианского короля. Затем епископы передавали ему прошение об отдельном подтверждении всех привилегий Церкви и духовенства, и государь давал им формальное обещание. За этим следовало пение литаний, после чего государь получал Святое помазание на запястья и виски. Начиналась месса; и после того, как один за другим прочитывались полагавшиеся псалмы, ведущий церемонию подпоясывал короля мечом, возлагал ему на голову корону, вручал ему скипетр, произнося при этом соответствующие случаю молитвы и благословение. Затем король восходил на трон, и народ приветствовал его. Продолжалась месса, и после чтения Евангелия новоявленный король давал ведущему церемонию несколько золотых монет[8]
Здесь должен возникнуть вопрос о том, венчали ли короля легендарной железной короной лангобардских государей. Вопрос сложный, поскольку история железной короны — по слухам столь тесной, что никто не смог бы надеть ее на голову, — еще не написана[9].
Беренгарий получил титул короля Италии, который ранее принадлежал последним Каролингам, и начал править с помощью своих верных советников, среди которых были епископ Адалард Веронский (по всей видимости, его дальний родственник), епископ Антоний Брешианский, граф Вальфред Веронский. Король подтвердил права церквей и монастырей на земельные владения, предоставленные им предыдущими правителями, а также не только сохранил их привилегии, но и добавил новые. Для венецианцев он подтвердил уступки, которые те получали со времен Лотаря I, бывшей императрице Ангельберге оставил дары, сделанные ей Людовиком II и Карлом III. При этом он избегал нововведений, которые могли бы поставить под удар его королевское могущество. Звезды были вначале благосклонны к новому государю:
Повсюду были тишина и спокойствие, —говорит неизвестный поэт и описывает для нас это мирное, идиллическое, спокойное существование, наполненное музыкой и песнями:
Раздаются радостные рукоплескания, и все голоса отзываютсяНо недолго длились эти безмятежные дни:
Мучимый нестерпимой завистью Гвидо продолжил свои злодеяния… (Gesta Berengarii, I, 70–77)[10]Откликнувшись на призыв своих родственников, которые, вероятно, знали горькую правду насчет состоятельности их партии[11] и все же сумели скрыть истинное положение дел, Гвидо отправился во Францию в сопровождении нескольких верных ему людей. Но, в то время как Беренгарий, быстро получив корону, входил во вкус власти, дела Гвидо шли из рук вон плохо. Самому Фульку Реймскому в какой-то момент пришлось признать, что у его протеже не было шансов на успех: очень немногие открыто приняли его сторону, а остальные даже слышать не хотели о короле-чужеземце. Так и не став итальянцем, Гвидо уже не мог считаться настоящим франком. Гвидо был далек от понимания ситуации; более того, он считал, что франки смирятся, когда их поставят перед свершившимся фактом. Поэтому, по настоянию Гвидо, епископ Лангра миропомазал и короновал его в этом городе в феврале 888 года.
Несвоевременное решение Гвидо привело, с одной стороны, к окончательному разрыву с Фульком, который считал себя единственным обладателем привилегии короновать франкских монархов и не мог простить того, кто не посчитался с его исконным правом. С другой стороны, оно вынудило франков перейти от нерешительности и глухого сопротивления к активным действиям: 29 февраля 888 года они избрали и короновали Эда.
Общее удовлетворение от разрешения этой кризисной ситуации выразилось — к слову — в песне, помимо слов которой сохранилась также и музыка:
Пусть высочайший государь, могущественный король, Возьмет королевский жезл и долгое время правит[12].Гвидо стало ясно, что в условиях, когда у нового короля неуклонно возрастало количество сторонников и его к тому же поддерживало большинство франков, он не сможет преуспеть, поэтому он отрекся от короны Франции. Но, испытав во Франции восторг обладания скипетром и короной, Гвидо решил повторить попытку в Италии, разорвав заключенный с Беренгарием договор:
…можно разорвать договор и легко смутить молодые умы. (Gesta Berengarii, I, 82–83)Такие слова вкладывает в его уста неизвестный поэт[13]. Безусловно, к этому решению его подталкивали как вассалы, остававшиеся рядом с ним во Франции и разочарованные его неудачей, так и сеньоры, которые во Франции скомпрометировали себя, поддерживая его кандидатуру, и намеревались последовать за ним в Италию, чтобы там обрести благополучие, ускользнувшее от них на родине.
С момента избрания Эда, положившего конец большей части амбициозных устремлений Гвидо, до начала войны против Беренгария прошло несколько месяцев, на протяжении которых Гвидо с помощью увещеваний и денег пытался, как утверждают хронисты, привлечь на свою сторону как можно больше людей[14]. Но на самом деле первые успехи Гвидо должны были быть связаны с теми немногими дожившими до этих времен, кто 20 лет тому назад, во времена Иоанна VIII и начала правления Людовика II, составили оппозицию германским Каролингам и их основным сторонникам, маркграфам Фриули, а теперь возвращались в ряды прежней партии, как к первой любви. К этим сподвижникам прибавились те, кто надеялся извлечь выгоду из смены правителя, а также те, кто по той или иной причине не могли оставаться верными Беренгарию или сохранять нейтралитет.