— Ты уверен, что это совсем не та ночь? — медленно спросил я.
На лице Огюста, мгновенно переменившемся, был написан нездешний ужас. Он будто прирос к месту и только, задрав голову, пораженно уставился на открытое окно, должно быть, не в состоянии выдавить ни звука. Чьи-то шустрые руки аккуратно захлопнули ставни, и все стало как было, только перед нами лежал мертвец в заляпанной разорванной сорочке и вокруг него растекалась темная лужа. Мишель, такой же быстрый, как руки в окне, склонился над мертвецом и зачем-то потрогал его шею, прежде чем признать, серией мелких потрясенных кивков, что он мертв.
— Это… — прошипел Огюст, сделав бессознательное движение, будто собирался вломиться в дом.
Я остановил его, схватив за плечо.
— Оставь. Это частность. И тут уже все кончилось. Надо продолжать, чтобы все было не так, как было.
Огюст ожесточенно замотал головой, но ответил: «Да…» и мы пошли дальше, ускоряя шаг.
— Господи, ну куда ты смотришь?!.. — сдавленно простонал он сквозь зубы, протестующе и отчаянно тряхнув головой.
— А он любит смотреть триллеры, — пробормотал я едва слышно и мрачно.
Вся сумасшедшая радость из Огюста выветрилась. А я перестал сожалеть о хранителях. Как бы там ни было, расправа над ними — меньшее зло, хотя бы и потому, что они все равно, по большому счету, ничего не чувствуют. По дороге нам пару раз преградили путь отнюдь не хранители. Одну компанию мы отпугнули, другую, в буквальном смысле слова, обратили в ничто. А потом еще попалась некая пухлая дама в кружевной сорочке, кровь с молоком, миловидная и явно добродушная, азартно пальнувшая в нас в окно из аркебузы — наверное, муж не взял ее сегодня с собой на божье дело. Я громко велел ей прочесть в качестве епитимьи десять раз «Ave Maria», и мы оставили ее глубоко огорошенной. После этого Огюст начал истерически хихикать, снова приходя в себя. Все-таки, это была другая ночь. Сумасшедшая, гнусная и странная, но другая — все это были пусть жуткие, но мелочи…
— «О tempora — умора!» — перефразировал я, и Огюст откровенно сорвался в хохот. Мишель взирал на нас скорбно, но сдавалось мне, по-своему, он понимал нашу реакцию.
И мне вдруг подумалось, что, пожалуй, я знаю, почему Жанна не предвидела об этой ночи ничего определенного, хотя и испытывала перед грядущим мистический ужас. И мне казалось, я даже понимал, почему мог пролиться «океан крови», если бы мы не были осторожны — мы могли спугнуть хранителей, и если бы они не вышли сегодня на улицы… ох, ничего бы хорошего из этого не вышло… Происходящее действительно было слишком неоднозначно, неясно и ненадежно, и слишком связано с нами.
Жанна… — я подумал о ней со сдержанной нежностью, которую тщательно пытался спрятать от себя самого. — Что она чувствует теперь? О чем думает? Вряд ли испытывает облегчение, которое, в глубине души, чувствуем мы. Ей ведь не с чем сравнивать. Она смотрит только вперед, не назад — в прошлое, которого не было и уже не будет. Как переживут эту ночь наши друзья, находящиеся сейчас в нашем доме. Как восприняли это приглашение, когда мы все исчезли? От кого им ждать объяснений? От Жанны? Или от Дианы с Изабеллой. Надо наконец с ними увидеться. И не только с ними. Надо свести воедино то, что происходит в разных частях этого города.
Сперва мы заметили впереди слабое зарево, а потом услышали взрыв.
— Пожар? — встревоженно предположил Огюст. — Как раз над…
Последний квартал мы пробежали. Сбавив шаг на самом подходе, — мы уже поняли, что это не пожар, — и остановившись в глубокой тени под прикрытием стены ближайшего дома, заглянули за угол.
— Черт побери! — изумленно пробормотал Огюст. — Вот это да…
Зарево поднималось от факелов. Не то, чтобы их держала вся, должно быть, сотня человек, что мы увидели, факелы были, по-видимому, у каждого третьего. Перед нашим домом, на улице и за сорванными взрывом воротами, черной тучей толпились хранители — все с белыми повязками, узнаваемые и своим молчанием и почти одинаковыми, будто фабричными, касками, и своим предводителем… Он стоял на достаточном расстоянии от дома, чтобы не бояться случайного выстрела из него, и также как и его люди, в кирасе — разумеется, куда более эффектной и вычурной, но без каски, должно быть, полагая это небольшим и оправданным риском.
Дизак. Вот мы и встретились… Просто в бесподобном месте и в бесподобное время.
— Я знаю, что вы здесь! — зычным голосом провозгласил Дизак среди безмолвствующего пространства, в котором лишь потрескивали факелы. — Я уже побывал в вашем доме и мне подробно сообщили, где вы! — его голос был уверенной смесью издевки и патоки. — В Париже небезопасно, происходят беспорядки, на улицах идут бои, повсюду кровь и убийства, — голос Дизака драматически задрожал. — Я боюсь за вас, госпожа моего сердца, и я обязан защитить вас, окружив неусыпной заботой!..