Выбрать главу

И какая могла быть связь воробья и палочки с котом, если кота я сам и повесил? Пум-пум-пум, воробей, палочка, кот – три повешения? Разумеется, три, но третье-то я сам совершил, третья рифма от меня исходила.

Химера. Призрачность. Да! – но висельник-то висел, пум-пум-пум-пум, а, б, в, г, раз, два, три, четыре! Я хотел подойти к нему и, может быть, прикоснуться, но отшатнулся слегка. Это незначительное движение испугало меня, будто любое движение в присутствии трупа было чем-то нежелательным и противопоказанным. Ужас моей ситуации – а она была ужасна – заключался в том, что я здесь относительно него оказался в том же положении, что и там относительно воробья. Кусты и кусты. Висельник и висельник. Я огляделся… Да, зрелище! Горы, мертвенно вздымающиеся в гладь небес с вышитыми на огромном пространстве кентаврами, лебедями, ладьями, львами со сверкающими гривами, внизу Шахразада лугов и куртин, скованных мерцающей белизной, ох, мертвая планета в сиянии заемного света, – и это вторичное, ослабленное, ночное сияние заражало и отравляло, как болезнь. И созвездия, неестественные, надуманные, навязанные, idée fixe[19] сверкающих небес!

Но не луна была центральным трупом, а Людвик – труп на дереве, как кошачья падаль на стене! Пум-пум-пум-пум-пум… (усиленное далеким пульсированием той ночи, когда втыкание шпилек перешло в удары молотом). Я пошевелился, будто хотел уйти – не тут-то было! – время не пришло…

Что делать? Самое разумное… сделать вид, что я ничего не знаю, оставить дело так, как оно есть, в его собственном развитии… зачем мне вмешиваться? Над этим я думал, когда передо мной возникли губы. Возникли не очень отчетливо, причмокивающие губы Лены, блюющие губы, Катася, Лена, передо мной эти губы, не слишком, слегка. Но они окружили меня. И я пошевелил губами.

Я пошевелил губами, как бы отмахиваясь. Но при этом думал со злостью о чем-то неопределенном, о чем-то вроде «не шевели губами… здесь…». Действительно, зачем мне шевелить губами рядом с этим трупом, ведь шевелиться рядом с трупом это не просто так шевелиться. Совсем запуганный, я решил уйти.

Когда я решил уйти, произошло то, чего я опасался вот уже целую минуту: я подумал, что надо бы заглянуть в рот к трупу. Возможно, мысль, которой я опасался, была не совсем такой, но мне приходило в голову нечто вроде того… что мое желание распроститься с трупом должно вызвать желание прикоснуться к трупу.

Я испугался этого, и тогда… естественно… оно еще сильнее ко мне подступило…

Только не так это просто – раздвинуть ветви, повернуть его лицом к луне, заглянуть. Еще вопрос, смогу ли я заглянуть, не залезая на дерево. Слишком сложно. Лучше уж не трогать.

И я дотронулся, повернул ему голову, заглянул.

Губы, кажется, почернели, верхняя губа была сильно вздернута, виднелись зубы: дыра, яма. Я, конечно, давно уже готовил себя к такой мысли, к такой гипотезе, что, возможно, придется… или самому повеситься, или ее повесить. Повешение наползало на меня изо всех углов, возникали в связи с этим разные комбинации… часто несуразные… Ведь кота я уже повесил. Но кот есть кот. А здесь впервые я заглянул смерти человеческой прямо в рот. В ротовую яму человеческую – повешенную. Гм.

Уйти. Оставить.

Уйти. Оставить здесь все так, как оно есть. Не мое это дело, что у меня с этим общего: я вообще не обязан знать, как все произошло, человек возьмет немного песка на ладонь, и уже пропал без остатка в необъятной, неохватной, неизмеримой и неисчислимой груде… где уж мне распутать все нити, может, он повесился потому, к примеру, что Лена спит с Леоном… Что можно знать? Ничего нельзя знать, ничего не известно… уйду и оставлю. Но я не двигался с места и даже думал о чем-то вроде: «как жаль, что я ему в рот заглянул, теперь не смогу уйти».

Эта мысль показалась мне удивительно странной для такой светлой ночи… однако она была вполне обоснованной: если бы я повел себя так, как обычно ведут себя по отношению к трупу, то мог бы уйти; но после того, что я с моим ртом сделал и с его ртом… я уже не мог так просто уйти. То есть уйти-то я мог, но уже не мог сказать, что я в это не замешан… лично я…

Я стоял и размышлял, глубоко и неустанно, но безо всякой мысли, и теперь опять начал бояться, но бояться я начал, что я с этим трупом, труп и я, я и труп, и не могу отвязаться, да уж, действительно, после заглядывания в рот…

Я вытянул руку. Воткнул ему палец в рот.

Это было не так-то легко, челюсти у него уже немного одеревенели – но раздвинулись – я воткнул палец, почувствовал странный чужой язык и нёбо, которое показалось мне низким, как потолок в низкой комнате, и холодным, вытащил палец.

Вытер палец платком.

Огляделся. Никто меня не видел? Нет. Я вернул висельника в прежнее положение, закрыл, насколько возможно, ветвями, заровнял свои следы на траве, быстрее, еще быстрее, страх, нервы, страх, бежать, я продрался сквозь заросли и, не увидев ничего, кроме упорного лунного мерцания, начал уходить, быстрее, быстрее, быстрее! Но я не бежал. Я шел к дому. Замедлил шаг. Что я им скажу? Как скажу? Теперь это сложно. Я его не вешал. Не вешал, но после пальца во рту этот висельник стал и моим.

И при этом глубокое удовлетворение, что наконец-то «губы» соединились с «повешением». Я их соединил! Наконец-то! Будто долг исполнил.

А теперь нужно будет повесить Лену.

Ошеломление не отступало от меня ни на шаг, я был по-настоящему ошеломлен, ведь мысль о повешении всегда была для меня чем-то теоретическим, необязательным, и даже после пальца во рту ее суть не изменилась, она оставалась не более чем экстравагантностью… даже фразерством… Однако сила, с которой этот огромный висельник вломился в меня и я вломился в висельника, все перевернула. Воробей висел. Палочка висела. Кот висел (пока его не закопали). Людвик висел. Повесить. Я был воплощением повешения. Я даже остановился, чтобы подумать. Ведь каждый хочет быть самим собой, вот и я хочу быть самим собой, кто, к примеру, любит сифилис, да никто не любит сифилис, но ведь и сифилитик хочет быть самим собой, то есть сифилитиком, легко сказать «хочу выздороветь», однако звучит это довольно дико, будто сказать «не хочу быть тем, кем я есть».

Воробей.

Палочка.

Кот.

Людвик.

А теперь нужно будет повесить Лену.

Губы Лены.

Губы Катаси.

(Блюющие губы ксендза и Ядечки.)

Губы Людвика.

А теперь нужно будет повесить Лену.

Странное дело. С одной стороны, все это было ничтожным, убогим, даже нереальным, здесь, в отдалении, за горами, за лесами, при свете луны. А с другой стороны, энергия повешения и энергия губ была… Что делать. Нужно.

Я шел с руками в карманах.

Оказался на спуске, ведущем к дому. Голоса, пение… Я увидел в каком-то километре, на противоположном холме, огни фонарей – это они. Шли под предводительством Леона, подбадривая себя песенками и шуточками. Там была Лена.

Отсюда, с холма, вся панорама открывалась прямо передо мной и дрожала, как под хлороформом. Внезапно появившаяся здесь Лена подействовала на меня точно так же, как если бы, выйдя с двустволкой в поле, я издалека заметил зайца. Воробей висит, а я иду. Палочка висит, а я иду. Кота повесил и иду. Людвик висит, а я иду.

Я присоединился к ним, когда они свернули с едва заметной тропинки в заросли. Здесь было много кустов и острых камней. Шли осторожно, во главе Леон с фонарем. Перекликались, посмеивались: «Веди нас, вождь!», «Не вверх, а вниз?», «Какие же внизу панорамы?», «Я валюсь с ног! Больше не могу!».

– Спокойнюсиум, терпелюсиум, та-ла-лай, чего там, недалечко, гей же, гей! Сейчас, скоренько, вот-вот., со мной не пропадешь, будьте любезны, все в лучшем виде! Премного вам благодарен!

Я шел за ними, они меня не заметили. Она шла немного в стороне, и к ней нетрудно было подойти. Подошел бы я к ней, конечно, как душитель и вешатель. Нетрудно было бы увлечь ее в сторону (ведь мы уже были влюблены друг в друга, она тоже меня любила, какие могли быть сомнения, уж если я хотел ее убить, не любить меня она не могла), а тогда можно будет и задушить, и повесить. Я начинал понимать, что значит быть убийцей. Убивают, когда убийство становится легким, когда ничего лучшего не придумаешь. Когда другие возможности попросту исчерпаны. Воробей висит, палочка висит, Людвик висит, я и ее повешу, как кота повесил. Мог бы, разумеется, не вешать, но… каково было бы разочарование… Какое расстройство планов… После стольких усилий и комбинаций повешение определилось вполне, и я соединил его с губами – так что же, отступиться, не вешать?

вернуться

19

Навязчивая идея (фр.).