* * *
Н. Рубцову
Скрипит фонарь,
Как колыбель,
Мерцая колыбельным светом.
Еще не улеглась метель
У стенда с траурной газетой,
Где рамки скорбная печать
Исполнена его стихами
О том,
Что светлая печаль
Подчас овладевает нами.
О том,
Что нужно долго жить,
Когда друзья на свете живы…
За речкой вырубили ивы,
И негде тайно слезы лить,
Когда зажгла ритмичный свет
Бессонницы ночная зыбка…
Под ветром хлопает калитка.
Метель у стенда для газет.
* * *
Запоминай мгновений новизну.
Лишь памяти доступны повторенья…
Все то,
Что было сверху и внизу,
Сливается по мере удаленья.
Смыкаются земля и небеса,
Густеет воздух в плавном завихренье…
Вновь снеговой прообраз колеса
В который раз приводится в движенье.
Мельканье,
Шорох
И летящий свет,
Начало звука
Как начало чуда.
Через мгновенье все сойдет на нет.
Запоминай мгновения,
Покуда
На грани снегопада и пурги
Метелью озаренная квартира
Не стала для тебя ячейкой мира,
В окне которой не видать ни зги.
Без вести пропавший
К морозному стеклу ладони прислони,
Вглядись, как негативен оттиск линий жизни.
Всегда неповторим и все-таки сравним
С какой-нибудь из рек заснеженной отчизны.
Когда еще вода свободна от оков,
Но холода, гусей склоняя к перелету,
Крылато повторят на фоне облаков
Клинообразный план речного поворота.
И в темных небесах,
быть может, навсегда
Отобразят изгиб покинутых излучин.
Венозный ток воды под тонким слоем льда,
Как оттиск на стекле,
вморозив в тяжесть тучи.
А в стынущем дому стареет человек,
Все реже в чутких снах его душа летает,
И сеть морщин ветвит ладонь, как дельты рек,
Но иней на окне под ней почти не тает.
Что проку говорить о памяти людской,
Когда к печной трубе навек прильнула вьюга,
Когда полярный день обрел себе покой
В ином краю земли, от Заполярья к югу.
Там, в стрекоте сорок дымится полынья,
В речном парном чаду белье полощут вдовы…
К морозному стеклу ладони прислоня,
Я вот что говорю, приемля за основу:
— Прекрасно в мире все, что жило и живет,
Что будет без меня, когда меня не будет,
Беспечен краснобай, но все же он не врет,
Заученно твердя, что смерть красна на людях.
* * *
До блеска накатан проселок.
Далекие окна горят.
Верхушки заснеженных елок
Вмерзают в январский закат.
Вздохнуть бы,
Да некуда деться,
Когда переполнена грудь
До края
Ударами сердца,
Вместившего пройденный путь.
Где рядом —
Несчастье и нежность.
Но все же всегда — чистота.
И вновь обретая надежду,
Свой путь продолжает мечта.
И слышится скрип караульный
Вдоль стен снеговой тишины.
Мороз
Тетивой новолунья
Стянул хворостину луны.
* * *
Хрустящий воздух розового цвета.
В березняке стеклянная заря.
И только души звонниц отогреты
Чуть видимым дыханьем воронья.
Пока тропу под стенами Софии
Прокладывает увалень-рассвет,
Благословенны изморозь и иней
Сиятельным явлением на свет,
Сияющим сошествием на кровли,
Резным и резким сверком верховым…
Над Вологдой,
Как над большим подворьем,
Столбами небо подпирает дым.
Высокий купол северных морозов.
Классические формы января,
Где скрип ворот,
И узкий визг полозьев,
Как память детства,
Дворики хранят.
И я храню
И к сердцу принимаю
Сквозную сень карнизов навесных,
Румяный облик городских окраин,
Кустодиевский поскрип мостовых.
Но хочется поставить на ладонь
Весь городок
И протереть до блеска
(Пока заря не разожгла огонь),
И, все запомнив,
Возвратить на место,
Как матери — младенца в колыбель,
Как саженец — его судьбе древесной.
И, если можно,
Не дослушав песни,
Уйти,
То не сегодня,
Не теперь.