Я был разнежен после ленча, когда вошел в комнату, которую Анна и Мартин так быстро покинули утром.
Меня бесшумно провели вверх по странно изогнутой лестнице с круглыми площадками и секретными комнатами, восходящей к великолепному куполу.
С L'Hôtel у меня не было связано никаких сантиментов. Но, конечно, я слышал о нем. Комната шокировала меня. В ней стояла тяжелая атмосфера чувственности. Анна выбирала комнату для любовников. Портьеры из голубой с золотом парчи, шезлонги красного вельвета, темные в золоченых рамах, зеркала, небольшая круглая ванна без окон.
Анна выбрала этот отель для Мартина и для себя. Я закрыл, затем запер дверь.
Вожделение и ярость поглотили меня. Я лег на их постель. Сейчас ее нетронутая девственность отрицала иного владельца, кроме меня. Шезлонг привлек внимание. Может быть, там, подумал я. Она не любила постель. Нет. Нет, это ты не любишь. Ты же совсем не знаешь ее. Она лишь отвечает твоим желаниям, и это все. Когда ты по-настоящему говорил с ней, глупец? Я стал быстро обнажаться, разбрасывая одежду по креслам и полу. Обезумев, я медленно лег на винный вельвет шезлонга и методично, почти не испытывая удовольствия, посылал струи семени в его кровавую красоту.
Позже, когда этот странный день побед и поражений потянулся к завершению, из вечерних теней возник прекрасный город. Великий и неумолимый, его величество Париж, казалось, подчеркивал мою собственную хрупкость и слабость.
Я выполз на четвереньках, как некое грубое животное, из моего вельветового мира и упал на кровать. Навалился сон, полный цвета — зеленое платье Анны, черный блеск ее панталон, прозрачное винное золото и залитые солнцем кусочки лососины, яростный кроваво-красный шезлонг и мрачная тьма голубых портьер, — день заскользил прочь. А вместе с ним исчез тот человек, каким я был раньше. Подобно черной тени призрака он истаял в парижской Ночи, когда я падал все дальше в глубь этого калейдоскопа цветных осколков дня.
Я закрыл глаза. Детский ужас вернулся ко мне. Ведь, проваливаясь в сон, ты умираешь. Словно опускаешься в темную глубину могилы.
17
Потребовалось некоторое время для того, чтобы коммутатор L'Hôtel соединил меня с Хартли.
— Здравствуй, Эдвард! Как ты?
— Чудесно, мой дорогой мальчик. Мне так приятно видеть здесь Ингрид и Салли. Они приезжают в Хартли не слишком часто. Так же, как и ты, заметил бы я.
— Знаю, знаю. Это мой промах.
— Конечно, ты очень занят. Этот новый молодой человек Салли, Джонатан, тоже здесь. Мальчик Ника Робинсона, ты его знаешь. Я могу принять только парня лейбористского толка.
Я подумал, это, вероятно, потому, что Ник Робинсон был одним из тех парней-лейбористов, с публичной школой за плечами и безупречным наследством в центральном графстве Англии.
— Я помню мать Ника. Никогда не мог понять, как сын Джека Робинсона стал членом парламента от лейбористов. А, ладно. Я полагаю, ты хочешь поговорить с Ингрид?
— Да. Если она поблизости.
— Она в саду. Подожди немного.
— Привет, дорогой. Как в Брюсселе?
— Смертельно скучно, и я махнул в Париж на утреннюю встречу. Обратно я вылечу ночью.
— Ты не увидишь там Мартина с Анной?
— Нет. — Я помолчал. — Я предполагал позвонить им и навестить во время шикарного завтрака, но совсем не было времени. Да и не хотел им надоедать.
— Возможно, ты прав, — произнесла Ингрид. — Выходные в Париже созданы для романтики. И отцы не самые желанные сотрапезники для молодых возлюбленных.
— Да. Я тоже так считаю.
— Какая жалость. Я с удовольствием бы видела Мартина влюбленным. Но только не с Анной. С кем угодно, только не с ней.
— Ты хорошо проводишь там время?
— Все чудесно. С каждым разом, как я возвращаюсь в Хартли, кажется, люблю его все больше. Я сегодня много думала о маме. Прогулки с Салли так напоминают о моих давних прогулках с ней. Мы никогда не были по-настоящему близки. Но вчера я почувствовала ее отсутствие особенно сильно. Мне хочется, чтобы ты был здесь.
— Да-да.
— Так ты приедешь?
— Да. Да, конечно.
— Джонатан действительно милый молодой человек.
— Эдвард тоже так говорит.
— Будь осторожен в пути, дорогой. Хочешь, я вернусь обратно раньше?
— Нет. Это совершенно не нужно. Проведи оставшиеся несколько дней в свое удовольствие. Я позвоню тебе завтра.
— Пока, дорогой.