Выбрать главу

5

— Думаю, не пристроить ли к дому крыльцо, — сказала Рене, пока мы ехали в машине.

Она выбрала длинный путь, через город, по безупречной, как на открытке, центральной улице Вудлейка, мимо полицейского участка, стоявшего рядом с одним-единственным деревом, сохранившимся там, где первые здешние поселенцы воздвигли свои дома. Мой папа писал об этом дереве каждый год в День города, когда все магазинчики устраивали распродажи, а городская администрация устраивала пикник, на котором собирались жители Вудлейка.

Я вспомнила прошлогодний пикник: как напрягся папа, когда увидел Рене, но потом расслабился, когда она снова повернулась к своей собеседнице и сказала:

— Не знаю, увидим ли мы в этом году Тантосов. Они, как правило, на пикник не ходят. Луис? Нет, думаю, он на таких сборищах тоже не появляется.

— Мог бы и поздороваться, — прошептала мама. — Она же не вечно жить будет, Джон, и я знаю, что ты ее любишь.

— Я устал быть не таким, каким она хотела бы меня видеть, — сказал папа и пошел поговорить с ребятами, которые тыкали пальцами в мемориальное дерево.

Я смотрела на него — он размахивал руками, объясняя, как много времени ушло на то, чтобы дерево выросло таким большим, и как некогда тут не было ничего, кроме деревьев. Что необходимо уважать все то, что они нам дали, уметь видеть их красоту.

— Привет, незнакомцы. — К нам подошла Рене, и мама нацепила на лицо улыбку.

— Здравствуйте, Рене, — сказала она, — что за угощение вы принесли на пикник?

— Яблочный пирог, — ответила Рене и посмотрела на меня: — Привет, Эйвери.

— Привет, Рене, — поздоровалась я. — Пойду поставлю салат.

Я знала, что мама не обрадуется тому, что ее оставили с Рене наедине, но решила, что она справится. Я совсем не знала, как вести себя при бабушке.

Когда я была маленькой, я очень сильно ее любила. Я обожала ее дом, он был настоящий, двухэтажный, совсем не то что жилище, построенное моим отцом, — несколько комнат, которые он лепил одна к другой, когда семье требовалось больше места.

В доме Рене все стены были одинаковые, все белые. А у нас все разные. Например, у меня в комнате одна была из досок, которые выбросили на какой-то стройке, потому что они потрескались; другая из стенки вагончика, купленного отцом с молотка; третья — из стекла: огромное окно, выходившее в лес, из-за него я рано просыпалась по утрам, потому что именно с той стороны вставало солнце. Четвертой стены вовсе не было: просто дверной проем в другую комнату, в кладовку, которую папа пристроил для мамы, когда мне исполнилось два годика. Так что я спала рядом с мамиными банками с помидорами, горошком и вареньем из лесных ягод — банки с нашими консервами стояли отдельно от заготовленных на продажу.

А дом Рене сильно отличался от нашего, и когда я к ней ездила, она кормила меня пиццей, которую пекли в единственном ресторанчике нашего городка, «У Бесси», а один раз, когда мне разрешили остаться у нее на ночь, я приняла душ и подумала, что это то же самое, что купаться в океане, — когда на тебя льется мощный поток воды.

— Бабуля, мне так понравился твой душ, — сообщила я ей на следующее утро, когда она пекла блины, — как в море.

— В море? — переспросила она, и я рассказала ей про наш душ — у нас вода стекала с панели солнечных батарей, потихоньку, как ручеек. — Ручеек? — сказала она. — Вполне в духе твоего отца. Кушай, сладкая, ладно?

Когда папа пришел за мной, они из-за этого сильно поругались. Папа говорил:

— Мама, ничего я Эйвери не лишаю. У нас есть ванная и есть душ. Просто мы не льем воду, как ты.

— Я и не сказала, что ты ее чего-то лишаешь, я сказала, что неплохо было бы подумать о том, что ребенок должен жить чуть более нормально, Джон. Не все созданы для жизни в лесу, не все могут жить так…

— Как так, мама?

— Изолированно, — наконец сказала бабушка. — Я знаю, что в лесу очень красиво, понимаю, что тебя туда влечет, но…

— Нет, ты ничего не понимаешь, — возразил папа. И бабуля прикусила губу, словно сдерживая слезы, а потом взглянула на меня и сказала:

— Вы только посмотрите на эту девочку. Какие у тебя огромные глаза, Эйвери. Иди сюда, поцелуй меня на прощание.

Я так и сделала, и мы после этого продолжали ездить к ней, но всякий раз история повторялась. Папа с Рене ругались, и со временем я уже не радовалась, когда родители говорили: «Поедем к бабушке». Мне совсем не нравилось видеть, как расстраивался папа, когда на горизонте показывался ее дом, как нервничала мама, когда они ужинали вместе, не нравилось, когда бабуля спрашивала, весело ли мне, как будто хоть кому-то может быть весело, когда за столом все орут друг на друга.