«Хорошо, что меня не упомянули, – подумал Пьер. Его мозг работал сосредоточенно и жестко. – Поскорее отсюда убраться – вот что надо сделать в первую очередь. Особенно если русские коллеги уже узнали об отведенной мне роли во всей этой истории».
Глава 4
Любовь
Изо всех сил пытаясь пробиться сквозь густой частокол долетающих до нее малозначащих слов, Настя с большим трудом воспринимала происходящее вокруг. Казалось бы, речь шла о событиях хорошо знакомых – все действительно происходило с ней. Но обрамленные в сухие бюрократические обороты слова лысого человека, чем-то напоминающего ее давнего обидчика, который сейчас торжественно восседает в важной ложе присяжных, теряли свой первоначальный смысл. Настя никак не могла избавиться от ощущения, будто прокурор излагает совершенно другую историю. О чужих людях, о чужой жизни…
Все было и так, и не так.
Сейчас он что-то долго говорил о Диме.
А она и без того хорошо помнила, как впервые увидела его в доме Добровольского. Даже спустя годы она никогда не позволяла себе говорить про этот дом – «наш дом». Она никогда не считала его своим, хотя никакого другого дома у нее не было – ни в памяти, ни в сердце.
Правда, когда у них с Димой все «это» произошло, она неожиданно для себя попыталась считать этот дом своим. Нет, ни стены, ни мебель, ни даже кровать, на которой они любили друг друга. Все это так и оставалось чужим. И все же что-то неуловимое стало в этом доме для нее родным. Если бы ее детский ум знал слово «аура», скорее всего, она согласилась бы с этим определением.
Из «материальных» же признаков дома конечно же сегодня это была их маленькая Оксанка, с ее тесной кроваткой, сделанной Димкиными руками, игрушками и пеленками. На памперсы, которые как восьмое чудо света рекламировали с телеэкранов, денег никогда не было. А Владимир Андреевич не давал. Стирай, мол, сама.
А вот Димка почему-то сразу стал считать дом Владимира Андреевича своим. Может, потому, что опекун относился к нему иначе?
Она отлично помнила, будто это было лишь вчера, как Добровольский через узкую калитку ввел ее в большой и неухоженный двор. И в дом они зашли не через главное крыльцо, а со стороны кухни. На кухне стоял мальчик – высокий и крепкий, с тонким, интеллигентным лицом, словно артист. Он с тревогой и интересом посмотрел на вошедших. Но особенно почему-то на ее чемодан с железными углами, который Настя не выпускала из рук. Чемодан был покрыт дорожной пылью, из чего Дима сделал вывод, что бо´льшую часть дороги они шли пешком. Значит, устали, решил он.
Не выказав удивления незнакомке, он вместо приветствия буднично сказал:
– Давайте обедать. Как раз и борщ поспел.
Обидно, что Владимир Андреевич его даже не предупредил, что они будут жить втроем. Сказал лишь, что его ждет сюрприз.
Вот уж действительно сюрприз!
– Знакомься, Настя, это Дима, – представил ей парня опекун. – Вот, видишь, какой внимательный. Предлагает подкрепиться. Надеюсь, теперь ты станешь нам готовить. Кстати, вам с Димой есть о чем поболтать: он тоже из детского дома. Правда, не из Уфы, а из Ставрополя. И так же, как над тобой, я взял опекунство и над ним. Только раньше.
При последних словах юноша почему-то смутился. «Гордец! – про себя решила Настя. – Не понравилось, что кто-то может его опекать. Мол, сам себе хозяин».
Она холодно поздоровалась, но есть отказалась. И молча ушла в комнату на втором этаже, которую ей указал Добровольский. У нее не возникло ни малейшего желания близко общаться с новым знакомым, новообретенным почти что родственником.
Настя не ошиблась. Дима всерьез обиделся на весьма прохладное отношение со стороны Насти. Явилась – не запылилась. Даже малейшего уважения не проявила. Для себя он принял принципиальное решение: первым с ней не заговаривать, а если что и спросит, односложно отвечать. Он вообще мало напоминал подростков, с которыми Насте доводилось общаться прежде в детском доме, а теперь и в местной школе. У всех детдомовских мальчишек она раньше замечала если и не ущербность, то очевидную ущемленность, какую-то демонстративную озлобленность, а порой и жестокость. Особенно к девочкам и животным.
В отличие от всех Дима не выглядел ни жалким, ни ущемленным. Ему каким-то непостижимым образом удалось сохранить чувство собственного достоинства. Ее Сироткин был физически сильным и вряд ли легко дал бы себя в обиду.