Выбрать главу

Все получилось, как нельзя лучше, что в очередной раз доказало — иной, на коленке сделанный план, в сотни раз лучше месяцами вымученного. Вельяминов шепнул словечек своему двоюродному брату, командующему Черноморской эскадрой, и через пару дней два русских сорокапушечных фрегата «случайно» отклонились от традиционного маршрута патрулирования. Ещё через сутки у одной приметной скалы они приняли на борт почти пять сотен вооруженных до зубов горцев и к ночи подошли к первой крепости. В итоге, каждый из османских портов-городов, живущих за счет работорговли, был взял едва ли не «со спущенными штанами». Освобождено больше двухсот пленников, большей частью молодых черкешенок, русских мальчиков и девочек, приготовленных к отправке на невольничьи рынки Стамбула. Нашлось десятка два русских солдат и даже четверо моряков, обманом захваченных в одном из селений. Попутно, куда уж без этого, нападавшие немного потрясли и османских купцов, а точнее их мощну. Натрясли весьма прилично: захваченное серебро едва уместилось в переметных сумках на двадцати лошадях. Командиры обоих русских кораблей, которым тоже знатно перепало, после этого так долго трясли руку имаму Шамилю, словно он был их лучшим другом или даже родственником. Главной же ценностью стала дочь Вельяминова, белокурая девица с огромными глазами, предназначенная, по слухам, в гарем самого султана. После этого осталось передать дочь безутешному отцу.

Собственно, именно этим сейчас Ринат и занимался. В сопровождении небольшого отряда он неторопливо двигался на встречу с генерал-лейтенантом Вельяминовым.

Две группы всадников встретились на развилке трех дорог, который давно уже служил и у горцев, и русских местом обмена пленниками. Здесь проходили и встречи кунаков, и заклятых врагов, и даже разворачивалась торговля разными мелочами — железными иголками, нитками и другими заводскими изделиями, столь нужными для горского быта.

От каждого из отрядов отделилось по всаднику, которые поскакали на встречу друг другу. Приблизившись, смерили один другого взглядами, затем негромко обговорили условия встречи «первых» лиц. Когда их разговор затянулся из-за излишней горячности обоих посланников, Ринат плюнул на все и тронул поводья. Решил сам ехать. Не хватало еще, чтобы из-за каких-то молодых дураков, не наигравшихся еще в войну, все сорвалось.

Едва его жеребец пересек четверть пути, разделявших оба отряда, как из-за спины раздался негромкий женский вскрик.

— Папа! — по припорошенной снегом земле бежала невысокая девушка в одежде знатной горянки. Развивался подол широкого верхнего платья, богато отделанный серебряной вышивкой. То взлетали вверх, то опускались вниз рукава с манжетами, украшенными причудливой растительной вышивкой. Тонко звенели массивные украшения из монет, в большом числе крепившимися к широкому поясу девушки. — Папа! Папа!

Всадник, что медленно двигался навстречу Ринату, вдруг стремительно рванул вперед. За какие-то мгновения вороная русского командующего оказалась в десятке шагов от бегущей девушки. Сам он уже был на земле. Все это произошло так быстро, что и опомниться никто не успел

— Папа, папа, папа, — не переставая повторять, всхлипывала девица. Вцепившись в отца, она никак не хотела его отпускать. Тот, обнимая в ответ, что-то тихо шептал. — Папа…

Когда же чуть успокоившуюся девицу увели, Ринат смог получше рассмотреть генерал-лейтенанта Вельяминова, того, с кем он связывал немало своих будущих планов. Это был весьма высокий, крепкий мужчина с резкими чертами лицами и довольно жестким взглядом. Крупный, выдающий нос, намекавший о грузинских корнях генерала, напоминал клюв хищной птицы. Движения, жесты имел порывистые, размашистые, словно пытается нанести удар или, наоборот, отбить таковой. Было видно невооруженным глазом, что он никому не привык уступать и во всяком вопросе имел свое мнение.

Вельяминов подошел к Ринату вплотную, оказавшись на расстоянии вытянутой руки. Некоторое время молча стоял и сверлил его взглядом, который мог обещать что-угодно — и хорошее, и плохое. Наконец, он вскинул голову и протянул руку.

— Сударь, — негромко начал командующий. — Вы спасли мою дочь от самого страшного, что могло ее ожидать — от бесчестия. Я никогда этого не забуду.