Выбрать главу

Кроме того, как отмечает сам Ричард Флорида: "Параллельно росту креативного класса происходит увеличение другой общественной группы, которую я называю обслуживающим классом. В нее входят профессии низкого уровня в так называемом обслуживающем секторе экономики, обычно низкооплачиваемые и исключающие самостоятельность: работники общественного питания, сторожа и дворники, сиделки, секретарши, канцелярские служащие, охранники и т. д." [122, с. 88]. Общую долю этого класса американский социолог оценивает в 43% рабочей силы [122, с. 92].

Да и жизнь самого креативного класса оказывается не очень радостной: значительная его часть работает по краткосрочным контрактам, часто сверхурочно [122, с. 131-173]. Не всегда понятно, каковы социально значимые результаты роста креативного класса, сам же Р. Флорида говорит, что в первой половине ХХ века принципиальных технических изобретений, меняющих жизнь обычного человека, было внедрено значительно больше, чем во второй [122, с.16-17]. Как отмечал современный отечественный критик глобализации С. А. Егишянц, "новая экономика" связана по большей части с избыточным потреблением: "В период кризиса от этих вещей отказываются сразу же - и казавшийся только что таким роскошным мыльный пузырь "новой экономики" благополучно лопается, моментально оставляя не у дел миллионы людей" [36, с. 62]. Будущее выглядит у него еще менее привлекательным, т. к. в XXI веке для функционирования мировой экономики будет достаточно 20% населения [36, с. 186]: "Так или иначе, лидеры бизнеса реально рассчитывают, что в скором времени люди в индустриально развитых странах вновь будут подметать улицы практически задаром или довольствоваться грошовыми заработками в качестве помощников в домашнем хозяйстве" [36, с. 198].

В чем же причина роста элитарных настроений в кругах гуманитарной интеллигенции в оценках возможности совмещения труда и творчества? И насколько оправдан подобный снобизм? А. В. Готнога считает, что скоро в условиях кризиса капитализма несправедливость капиталистического отчуждения труда в новой системе достигнет явной очевидности: "...в сервисно-рентном обществе станет очевидным, что свободное от материального производства время есть подлинное богатство общества. Эту очевидность придаст крайняя степень несправедливости и социального неравенства, когда все общественно-свободное время будет присвоено господствующим классом рантье, а все остальное население, попав в личную зависимость, потеряет остатки свободного времени, которым оно располагало в капиталистическом обществе в нисходящей фазе его эволюции" [30, с. 233].

Думается, в нашем современном обществе справедливость данного тезиса для работников интеллектуального труда мог бы подтвердить почти любой преподаватель вуза, где количество обязательных к составлению (и не имеющих для преподавания практического значения) бумаг возросло раз в десять, почти любой учитель, врач, многие инженеры и управленцы низшего звена. Назначение всего этого вала бюрократической продукции зачастую заключается не в повышении качества работы, а в расширении возможности давления на работника. В России, согласно А. В. Готноге, ситуация осложняется тем, что общественный способ производства и в XIX, и в XX, и в XXI веке сохраняет азиатские черты, связанные с деспотизмом и доминированием государственной собственности [30, с. 222]. Выход А. В. Готнога видит в переходе к коммунистическому способу производства, в котором сотрутся различия между творческой и нетворческой деятельностью. Впрочем, последнее может произойти и в рамках сервисно-рентной системы: "По мере роста и расширения "комплексно автоматического производства" репродуктивная функция труда почти исчезает. Тогда и станет окончательно ясно, что различия между "креативщиками", с одной стороны, и рабочими и служащими - с другой стороны, носят мнимый характер. Всем им придется лицом к лицу столкнуться с истинно противоположным классом - классом рантье" [30, с. 238].

Таким образом, именно кризис современной капиталистической миро-системы, вызванный экономическими и технологическими сдвигами, наложившись на всеобщее распространение консъюмеризма, привел к росту отчуждения труда интеллигенции, что, в свою очередь, породило кризис образования и науки, особенно социально-гуманитарной. Разрушение научной картины мира, рост сциентизма и обскурантизма в современном обществе приводят ко все большей иррационализации поведения масс, особенно в странах полупериферии миросистемы (например, в республиках бывшего СССР или на Ближнем Востоке), что чревато серьезными проблемами. Выходом из сложившейся ситуации могла бы стать последовательная наукоцентричная государственная политика, но это зачастую требует смены элит. А такие изменения, как показывает история, обычно происходят не столько в результате рациональной философской рефлексии над проектами будущего, сколько в силу суровой необходимости.

А пока ситуация все более напоминает Европу XVII века, где экономическая нестабильность, вызванная климатическими изменениями, разложением абсолютизма и становлением капитализма, с помощью государства и церкви привела к массовому взрыву мракобесия, ставшего основой охоты на ведьм. С позиции классовой борьбы, думается, можно говорить о масштабной "превентивной контрреволюции" (термин Г. Маркузе) со стороны правящей элиты. Однако, как уже отмечалось, кризис может стать началом движения вперед. Но для этого, прежде всего, необходимо осознать причины кризиса, наметить пути преодоления и цели, наконец, найти союзников в борьбе против всевластия корпоративно-бюрократической олигархии, данный кризис порождающей. Чем сильнее будут проявляться кризисные процессы, тем более иррациональной станет для той же интеллигенции позиция "над схваткой". Умение анализировать противоречия окружающего социального мира - это не прихоть педагогов-гуманитариев, боящихся остаться без работы, а необходимое условие развития человека. Создание элитарных "точек роста" в науке и образовании (политика, провозглашаемая и отчасти проводимая властями России последние 15 лет) не является решением проблемы даже на конкурентно-технологическом уровне капитализма. Во-первых, остается множество проблем, которые надо решать на местном научном уровне, во-вторых, недостаток рационализма в массовом мышлении легко конвертируется в массовое деструктивное поведение, последствия которого непредсказуемы, в-третьих, позитивный результат в значительной степени нивелируется "утечкой мозгов".

Глава 4. Отчуждение труда, культура и искусство

Если современный капитализм, который тот же Макс Вебер отчасти отождествлял с победой формальной рациональности, приводит к кризису научного мировоззрения и рационального профобразования, что же происходит в сфере духовного? Правы ли те философы, которые в течение последних ста с лишним лет говорят о вырождении культуры? Почему они именно так оценивают ситуацию? Каковы причины происходящих в культуре процессов? Чем грозит обществу разрушение культурной преемственности?

Одним из первых проблему вырождения западной культуры поставил в конце XIX в. писатель и психиатр Макс Нордау (он же Симон Зюдфельд). К признакам вырождения данный автор отнес характерные для интеллигенции его времени нравственный релятивизм, повышенную возбудимость, частое состояние душевного бессилия или уныния, отвращение к себе, леность и неспособность к действию, бесплодную мечтательность и склонность к мистицизму. Психологический тип поклонников современной ему культуры М. Нордау определил как истеричных неврастеников [98, с. 34-38]. Социальным признаком вырождения среди самих творцов культуры он считал стремление художников и писателей к образованию замкнутых кружков или школ, их готовность подчиняться тому или иному лозунгу или "изму", что, в свою очередь, по мнению данного психиатра, можно объяснить ростом истеричности публики [98, с. 41-42]. Среди возможных причин общего роста истеричности М. Нордау называет долговременное употребление европейцами алкоголя и наркотиков, нездоровые условия жизни, особенно в больших городах (прямая параллель с К. Лоренцом!), утомление, связанное с изменением в ходе урбанизации привычного образа жизни и ростом рабочих нагрузок, приводящие к вырождению потомства [98, с. 43-45].