Монотонную и неспешную, как жужжание пчелы, беседу сопровождала мелодичная электронная музыка. С бокалами в руках, гости рассматривали развешанные на стенах картины Тиан-Тиана в приглушенном вкрадчивом свете. А Летун любовался ими с преувеличенно оживленными ужимками, словно еще минута, и он зайдется в оргазме у всех на виду.
– Я уже почти влюбился в твоего дружка, – томно прошептал он мне на ухо.
Я постучала серебряной ложечкой о край бокала и официально объявила тематический вечер «1 + 1 + 1» открытым. По условиям его проведения каждому из присутствующих полагалось преподнести розу тому из гостей, кого он считает самым привлекательным (независимо от пола), и продекламировать стихотворение в честь самого умного из пришедших. А в конце, по числу врученных роз и посвященных стихов, мы выберем победителя и по красоте, и по уму. По желанию, каждый из приглашенных мог предложить себя предмету своего восхищения (независимо от пола). Правда, этот этап можно было отложить на потом. Квартирка у нас с Тиан-Тианом была достаточно просторная, но в мои планы совсем не входило устраивать здесь разнузданную оргию.
Меня оглушил шквал возмущенных криков, свиста, улюлюканья, топота и звона разбитой вдребезги посуды. Обезумевшая от ужаса Пушинка сиганула с балкона вниз. Одна из спутниц Летуна истерично завопила:
– О, господи, она же разобьется!
– Ничего подобного, – спокойно сказала я, смерив ее хладнокровным взглядом. Ну, не нравятся мне красотки, поднимающие визг по любому поводу. С моей точки зрения, это бездарное сотрясение воздуха и ничего больше! – Она просто спустится по водосточной трубе и пойдет погуляет.
– А твоя кошечка – пикантная штучка! – хихикнул Летун. Он явно получал удовольствие от всей этой бурной сцены, воплей и неразберихи. Типичный представитель нового поколения, без устали рыскающий в поисках острых ощущений.
– И как это тебе пришло в голову придумать такие идиотские правила? – поинтересовался Паучок, ехидно ухмыляясь. За каждым ухом у него торчало по белоснежной сигарете, и он был похож на молодого плотника из строительной бригады.
– А как быть, если я захочу предложить себя тебе? – проказливо полюбопытствовала Мадонна, с кокетливым прищуром глядя на меня.
– А почему бы не попробовать? – ответила я, одарив ее провокационной улыбкой.
От вина, курева и электронной музыки иногда становишься таким радостным и беззаботным!
– А что если мне придет в голову посвятить стихотворение и предложить себя твоему дружку? – задал очередной вопрос Летун с обворожительным кокетством, чувственно прикусив губу.
– У меня есть право отказать тебе, – спокойно пояснил Тиан-Тиан.
– Вот именно. Все отношения такого рода должны быть основаны только на обоюдном согласии. А вот отказываться от розы или стихов, которые вам посвящают, нельзя! – Улыбнулась я. – Здесь совершенно безопасно, почти как в раю. Так что можете расслабиться и наслаждаться жизнью! Итак, с чего начнем? Мадонна, дорогая, давай ты.
Мадонна, как всегда прятавшая глаза за темными очками, скинула ботинки и босая вышла на середину комнаты. Она взяла одну розу из вазы и торжественно произнесла:
– Я хочу преподнести эту розу моему прекрасному Тиан-Тиану, а стихотворение посвятить милой Коко. Что же касается меня, то я еще не приняла окончательного решения. Ведь я только что начала пить. Откуда мне знать, как все обернется и в чьей постели я окажусь наутро? – хихикнула она.
Она бросила розу на колени Тиан-Тиану, сидевшему на полу, потом передвинула очки на лоб, достала из сумочки листок бумаги, изящно опустилась на одно колено и, обращаясь к Тиан-Тиану с чувством и театральной проникновенностью, продекламировала:
– Увы, все это не твое, / и не касайся поцелуем / и не тревожь покой!
Она закончила, заслужив бурные аплодисменты присутствующих. А я послала ей воздушный поцелуй в знак благодарности.
Затем настала очередь Джонсона. Он подарил розу моей кузине Чжуше, с его точки зрения самой прелестной из присутствующих женщин. А стихотворение посвятил самой умной из дам, Мадонне. Оно было коротким, но выразительным:
– Душа моя / отправимся вдвоем в далекие края / туда, где среди вечных льдов нас ожидают добрые пингвины, / и вместе разопьем там счастья чашу.
Он сказал, что тоже еще не решил, с кем проведет эту ночь.
– Тебе что, приглянулась миз [107] Чжу? – спросила у него Мадонна. – У китайцев есть поговорка «Прекрасна лишь любимая». Если ты счел ее самой прекрасной, значит, ты влюбился!
Джонсон зарделся от смущения.
Чжуша и Ай Дик, невзирая на бесшабашность окружающих, безмятежно ворковали, усевшись на уголок софы с бокалами в руках. Своей манерой держаться и поведением они разительно, как лед от пламени, отличались от фонтанирующей энергией Мадонны.
– Нет проблем! Ты – свободный гражданин Америки и можешь любить кого захочешь, – надувшись пробубнила Мадонна.
При этих словах Ай Дик не удержался от смеха. Он заключил Чжушу в объятия и произнес:
– Дорогая, как чудесно, что ты всем нравишься. Ты и впрямь настоящее сокровище!
– Пожалуйста, обойдемся сегодня без ревности и колкостей! – призвала я. – Это всего лишь игра. Поэтому давайте веселиться!
– Согласен, – сказал Летун и, улучив момент, тихонько подкрался ко мне, обнял за талию и томно положил голову на плечо. Тиан-Тиан старательно не замечал его проделок, сосредоточенно сдувая пушистый пепел с кончика сигары.
Я потрепала Летуна по уху:
– Твоя очередь, проказник!
– Я дарю эту розу прекраснейшему из существ – самому себе, посвящаю стихотворение умнейшей Коко, а отдамся тому, кто мне приглянется, все равно, мужчине или женщине, – пропел Летун, с довольным видом крутясь перед зеркалом и поправляя красочный саронг у себя на бедрах.
– Пожалуй, я сегодня выгляжу просто очаровательно! – добавил он.
– Мы тоже так считаем, – в унисон вторили ему его спутницы. Они окружили Летуна, повисли на нем, обвив руками, как клубок полуженщин-полузмей, извивающихся вокруг вожделенного спелого яблока.
– Мне никто не подарил розы. Чтобы не потерять лицо, я лучше сам себе ее подарю, – с этими словами, зажав стебель розы в зубах, Летун распростер руки в стороны, словно крылья, и покачивался в такт музыке, будто собирался взмыть вверх. Вид у него был странный и трогательно-беззащитный, но развевающиеся полы саронга придавали его красоте нечто пагубно-демоническое.
– Я тоже хочу преподнести тебе розу, потому что считаю тебя самым прекрасным, – неожиданно бойко по-китайски сказал серб Иша. – А стихотворение я посвящаю моему лучшему другу Паучку, у которого самый высокий интеллектуальный коэффициент из всех моих знакомых. Что до меня, то я хочу предложить себя тому, кого назвал самым красивым.
При этих словах глаза всех присутствующих устремились на Ишу, словно на пришельца из космоса. У белокурого американца невольно вырвался нервный смешок. Иша стремительно сорвался с места и навис над Джонсоном:
– Тебе смешно, да?
– Извини, – ответил тот, не в силах погасить улыбку. – Это получилось само собой.
– Точно так же, как самолеты твоей страны сами собой летают над нашими городами и сбрасывают на нас бомбы? Точно так же, как ваши солдаты сметают все на своем пути, убивая тысячи невинных жителей? Бесстыдная ложь! Дерьмовые американцы! – кричал он в исступлении. – Как подумаю о вас, блевать хочется! Всюду лезете не в свое дело, суете нос, куда не просят! Наглая и алчная свора! Вульгарные, тупые и примитивные, самодовольные до одурения! Плюнуть бы вам всем в морду, гады ползучие!
Джонсон проворно встал с кушетки.
– Какого черта ты на меня накинулся? Какое, мать твою, я имею отношение к этим гребаным бомбардировкам? Чего ты ко мне-то привязался?
– Потому что ты хренов американец!