Колдун не глядел на Морену; он прикрыл глаза и, казалось, задремал, утомленный длинным, тяжелым вечером на княжеском пиру; утомленный своей бессердечной шуткой, своим успехом, своей победой над обреченным князем и зазнавшимся северным господарем – минувшим вечером он отыграл достойное представление и теперь с чистой совестью мог позволить себе отдохнуть. Теперь, за час до полуночи, почти в полной темноте – путь им освещали два светоча, находящиеся по обе стороны саней, а луна была слаба этой ночью – колдун виделся княжне существом из другого мира, будто в нем не осталось более ничего земного; он выглядел духом, каким-то чародейным созданием, и человеческого в нем не ощущалось. Красота его показалась княжне еще более жуткой, нежели на пиру; никогда ей не встречались люди, способные состязаться с ним в правильности черт – разве что мать ее, которую Морена не видела с самого рождения, а потому не могла этого знать. Его наряд, бывший на смотринах алым, теперь казался терпкого, тяжелого, почти черного цвета – такой же была и шапка, на которую он заменил свой венок.
Они ехали молча, наверное, добрый час или больше – Морена полагала, что много больше; несмотря на шубу и покрывала, она ощутимо замерзла и невольно придвинулась ближе к колдуну, прижалась к нему в поисках тепла. Он сделал вид, что не заметил ничего, а княжна, все так же смотрящая на дорогу, не увидела, как на его губах мелькнула довольная улыбка. Они въехали в лес.
– Проедем его – и будет деревня, там сделаем привал, – подал голос возница, и Морена подивилась, насколько голос этот странно звучал. Он был скрипучий, необыкновенно высокий и мало походил на человеческий – складывалось ощущение, что в лице возницы с ней говорило топкое болото, зазывающее высоким голоском несчастных путников в свои гиблые недра, на самую глубину, где ими могли бы полакомиться зеленокожие русалки, пучеглазые кикиморы и прочая нечисть. Морена задрожала – то ли от холода, то ли от самого настоящего страха, сковавшего ей сердце. Вместе с голоском возницы ей словно бы послышались другие голоса, леденящие душу, будто сам лес вдруг откликнулся, очнулся, заговорил с ней; ей стало жутко.
«Мы не тронем тебя, не тронем тебя, прекрасная княжна, – нашептывал ей на ухо лес, – но бойся колдуна, бойся, бойся, не к добру везет он тебя в свою обитель, беды не миновать, ох, не миновать беды! Поразит он тебя, красна девица, в самое сердце! Бойся, бойся…»
Морена не понимала, сон это или явь – где это видано, чтобы лес с человеком разговаривал! Да и если это не лес вовсе, а его обитатели, разве легче от того, что они с ней беседу ведут, предупреждают; то ли чудятся ей их голоса, то ли взаправду она их слышит – мракобесие, не иначе! Голоса затихли в одну секунду, но страх не отступал из сердца, сдавливал грудь; ей захотелось вдруг спрятаться, еще ближе придвинуться к колдуну, чтобы он защитил ее от невидимых существ, ведь он, он единственный состоял здесь из плоти и крови – за возницу Морена бы уже не поручилась. Но колдуну словно было все равно – верно, не слышал он ни единого слова, погруженный то ли в дрему, то ли в глубокие раздумья. Вдали будто немного рассвело – то были огни деревни.
Через какое-то время – Морене оно показалось нескончаемым – они добрались до самой сердцевины этой деревни, шумного трактира, который даже в этот час был полон разного люда. Колдун будто дал обет молчания, хотя и бережно помог княжне выбраться из саней. В трактир они вошли под руку, и снова Морену настиг бешеный шум и гам, гул десятков разгоряченных голосов, только здесь он был другим, нежели в отеческом доме: отовсюду слышались крепкие ругательства, пьяные мужские голоса горланили неведомые ей песни, звенели и бились друг о друга кружки из-под пива и дешевого, невкусного вина – здесь оно напоминало не кровь, а отвратительную багровую воду. В воздухе стоял плотный, густой, омерзительный запах того самого вина, испортившегося съестного, конского и людского пота – одним словом, местечко было из таких, которые Морене не приснились бы и в страшном сне. Возница прошел к одинокому столику в углу и кликнул хозяйку; Морена не слышала, о чем они переговаривались, – колдун проводил ее за другой столик, как бы отгороженный от всего зала. Когда хозяйка подошла к ним, княжна чуть не вскрикнула от ужаса; кожа хозяйкина была будто серебряная и блестела, как блестят начищенные монеты; глаза у нее были узкие, ярко-зеленые, зрачки – змеиные совсем, а нос – маленький, крючковатый – и широкий рот с тяжелыми губами словно противно кривились. Узловатые пальцы соединяли перепонки.