Но сегодня он подошел к стеклянной двери и нахмурился. Именно эта табличка висела за стеклом. Пошел в исполком — значит, неизвестно когда придет.
Со справкой в руках Кудрат постоял перед дверью, потом рысью побежал домой. Прежде всего нужно оставить справку дома, чтобы не помять.
Он так и сделал. Через десять минут с короткой доской под мышкой он подошел к дворику махалинской комиссии со стороны широкого арыка и, прислонив доску к дувалу, стал на нее, потом подтянулся на руках и перевалился внутрь. Как он и предполагал, дверь, ведущая во двор, была открыта. Махкам-ака никогда не закрывал ее летом.
Кудрат вошел в комнату. Здесь все было знакомо. В нише стоит крепкий железный ящик с большим замком, на столе — фарфоровый чайник и пиала. Переставив пиалу на подоконник, мальчик приподнял до блеска вытертую локтями крышку стола и из углубления в ножке вынул печать. Об этом тайнике Кудрату рассказал сам Махкам-ака. Он знал, что мальчик не проболтается, и объяснил так:
«Ящик хотя и тяжелый, его воры могут унести, а здесь никто никогда не найдет. И не потеряется. И место сухое. Чем плохо?»
Кудрат знал еще одну тайну. Ключ от железного ящика лежал точно в таком же углублении в другой ножке стола.
Он проверил, на месте ли ключ, сунул печать за пазуху, поставил пиалу и чайник на прежнее место и вскоре не спеша шел домой, неся под мышкой короткую доску.
Едва он переступил порог своего дома, мать спросила:
— Принес редьку?
Редьку он, конечно, не принес. Забыл. Пришлось идти за редькой. Потом его усадили обедать. А когда он пообедал и вышел на улицу, там его ждали ребята. Невысокий, коренастый Садык, большеглазый Закир, Эсон-головотяп — длинный, с длинной шеей, которая переходила в длинную голову. У Эсона были большие уши и раньше его все звали Ушастым, но в последнее время кличку ему переменили, потому что Эсон усиленно учился драться головой и достиг в этом больших успехов. Он закалил свой лоб и научился таким точным движениям, что, придерживая у столба двумя пальцами орех, мог ударом головы расколоть его. Эсон пришел со своим братишкой Рахимом, который совсем недавно стал играть в футбол и был голкипером, потому что у него вот уже месяца три болела нога.
— Вот, — сказал Кудрат и показал ребятам справку. Печать на ней была яркая, все буковки видно.
— Пошли, — сказал Садык, — а то магазин закроют.
— Не закроют, — сказал Кудрат, — он до темноты работает.
— Нет, не до темноты, — сказал Садык. — Магазин работает до шести часов.
— А сейчас еще трех нет, — сказал Кудрат. Ему нужно было полчаса, может быть двадцать минут, для того чтобы избавиться от ребят, особенно от Садыка, и положить печать на место, пока не вернулся из исполкома председатель махалинской комиссии. — Я сейчас не могу, — сказал Кудрат. — Мне нужно еще деньги отнести, мать велела. Вы меня подождите, я сейчас вернусь.
— Нет, — сказал Садык, — мы все пойдем. Мы и так долго тебя ждали.
— А на обратном пути не можешь деньги отнести? — спросил Закир. — Вдруг другие организации бутсы возьмут.
— Можно и на обратном пути, — сказал Кудрат. Он незаметно пощупал за пазухой печать и решил, что они вернутся из города раньше, чем Махкам-ака из исполкома.
Они шли и разговаривали, впятером загораживая всю улицу. Когда проходили мимо конторки махалинской комиссии, увидели табличку: «Пошел в исполком».
— Когда же ты успел печать поставить? — спросил Садык.
— Я его по дороге встретил, он мне на ходу поставил, — соврал Кудрат и рассердился: все Садыку надо, ничего и соврать нельзя!
У трамвайной остановки они увидели Азиза. Он шел им навстречу. В крепких ботинках, в полосатых брюках, на голове большая, плоская, как блюдо, корзина с крупными оранжевыми абрикосами. Он придерживал ее левой рукой, а в правой нес ведро, полное желтой моркови.
— Эй, вы, куда направились? — спросил он, не потому, что действительно интересовался, а для того только, чтобы обратить на себя внимание.
Не объяснять же ему, куда и зачем они идут…
— В город, — ответил Садык.
— Погулять, — сказал Кудрат.
— Гулять, голытьба? Как же вы это без денег гулять будете?
Не показывать же ему деньги…