— Нет у нас никакого государства. Мы все свободные люди, и никто никому не подчиняется. Мы все равны.
— Но вот же, — указал пальцем (ой, как некультурно — взвыло подсознание). — Вот же — он разве не главный?
«Вождь» хохотнул, стукнув в восторге руками по своим коленям.
— Он здесь вроде диспетчера. А я, получается, вроде учителя. А вон парни вроде охотники. А завтра они пойдут с обозом и будут вроде обозниками. а я пойду на огород и стану вроде огородником. А он, — указал «хранитель знаний» на «вождя». — Он пойдет с тобой, и будет учить тебя жить. И будет вроде учителем. Ну, понятно?
Маркс потряс головой.
— А как же прогресс?
— Что ты понимаешь под прогрессом, приезжий? Грязь, вонь, войны, нищету, воровство, деньги, — он так выговорил «деньги», как будто его тошнило от одного слова. — Это ты называешь прогрессом?
— Но… Вам же будет легче жить! — повторился Маркс.
— А нам не тяжело, — захохотал, приобняв его сзади сын «вождя». — Оставайся с нами, Маркс! У нас хорошо. Завтра будет хлеб. А потом пойдем обозом к кузнецам. А потом в другую сторону пойдем — к ткачам. А потом найдем тебе девушку. Ты умный. Ты нам годишься…
— Но ведь не бывает так… Не бывает. Равенства — не бывает!
— А вот тут ты ошибаешься, приезжий со странным именем. Равенство есть. Мы все — люди. И именно этим мы равны друг другу.
— А если кто-то сильней и больше овощей вырастит?
— Молодец! Хороший человек!
— Но он же станет богаче?
— Маркс, Маркс… Что такое «богаче»? — смеялся «вождь». — Человеку не надо больше того, что ему надо. Сколько тебе надо рубашек? Пять, десять? Их сделают. Сколько ты сможешь съесть мяса? Зачем тебе больше? Куда ты денешь лишнее? И пять ножей за одним поясом не унесешь…
— А украшения? А искусство? А культура? А…
— У нас есть все. И культура. И украшения. Если ты пишешь книгу, то тебя будут кормить. Целый год тебя будут кормить. Но если твоя книга не понравится никому и за нее потом ничего не выручить, не обменять ни на что, то тебе придется уйти. Нет, нет — ты не думай! Никто никого не гонит, не бьет. Человек сам уйдет, потому что отношение к нему будет другое. Понимаешь?
— Вы коммунисты? — спросил Маркс, пытаясь как-то систематизировать, уложить в голове то, что услышал.
— Плохо вас готовят в ваших академиях, — сурово ответил «хранитель знаний». — Мы — анархисты. Самые настоящие, природные.
— Главная площадь нашей столицы называется Зеленая. Потому что она самая красивая.
— А у нас была Красная…
— Разве же красный цвет лучше зеленого? Красный — он агрессивный. Он цвет боли, цвет огня и крови. Красный — цвет войны. А вон, погляди на лес, на траву… Зеленый — он жизненный, он нежный, он мягкий, он приятный, он «вкусный», даже на цвет. И наша площадь такая красивая, что иначе, чем Зеленой, мы никогда и не думали ее назвать.
Ксеноисторик Маркс, совершающий первую прогулку по планете, кивал головой, мол, понял, потом снова вздергивал голову, получив дружный крик в наушник, и старался смотреть только прямо перед собой. На орбите планеты геостационарным спутником висел звездолет, и почти все, кто не был задействован в текущих работах, смотрели сейчас в том же направлении, что и он. В отсталых цивилизациях статус лица определяется его богатством. Поэтому камеру традиционно спрятали в огромный изумруд, прикрепленный к золотому обручу. Теперь понятно, почему с таким одобрением местные отнеслись к этой детали на лбу Маркса: у них здесь самый лучший цвет — зеленый.
— А? Вы что-то говорили сейчас…, — он опять отвлекся.
— Задумались, гость? Сейчас мы вас покормим, а потом будем катать по столице и окрестностям, как вы и заказывали. Посмотрите, что у нас здесь и как.
На обед подавали множество блюд, вполне схожих с земными. Даже внешний вид был схож. И мясо пахло именно мясом.
— Говядина? — специально переспросил Маркс, подозрительно косясь на большую отбивную с крупно порезанной зеленью.
— Яловичина, она самая. Телятина — она уж больно суховата бывает. А так — ничего. А что? У вас какие-то обычаи? Запрещено?
— Нет-нет. Как раз такое мясо у нас едят с удовольствием. Правда, не во всех странах…
— Это очень интересно, — переглядывались окружающие, радушно подкладывая ему новые и новые куски. — Не поделитесь с нами знаниями?
— Ну, вот, из опыта, из истории… Свинину у нас не везде употребляют.
— Это почему же? Священное животное? Но как же такое может быть?
— Нет-нет. Просто такой религиозный запрет. Как считается, пришедший из тех давних веков, когда человек еще мог есть человека…, — его стало чуть подташнивать на последних словах.