— Вот потому и правлю ее от руки!
Пшеничный закурил и, задрав подбородок, выпустил изо рта струйку дыма.
— Дерзкая вы, Вера. Но все равно, ничего, что стоило бы правок, потери времени, вы не напишете, — помимо воли начал заводиться Станислав Михайлович.
Он подошел к бару, налил себе и Астровой немного сухого мартини.
— Самое ценное, что? — спросил он и сам же ответил: — Жизнь! Но что ценнее: жизнь человека не плохого, не хорошего или портрет Моны Лизы?.. А представьте, вот стоит такой человек, присоединенный каким-то самым невероятным образом проводками к этому портрету. И можно спасти только одного, другой — погибнет. Как быть?..
Губы Веры шевельнулись, но не для ответа, а в замешательстве.
— Но «Джоконда» для человечества — это же не просто картина, даже чудесная. «Джоконда» — это часть самого человечества. И вот ситуация — абсурдная! Смотрим! — запросто предложил Пшеничный Вере войти в созданную им ситуацию. — Первое, что попадает в поле зрения, — глаза. Глаза человека, вопиющего о сострадании и спасении: «Я — плоть, я кровь — мне страшно!! Она — это всего лишь холст и краски». Как я заметил в начале, для примера я взял простого человека, не наделенного философским складом ума, который мог бы мыслить приблизительно следующим образом: «Умру сейчас, или через год, или через пятьдесят лет, какая разница?! Даже если что и создам полезное, оно все равно будет не сравнимо с Моной Лизой. И то, еще создам или нет?!» Но перед нами — человек простой, не обремененный глубокими мыслями. И потому в глазах его — жажда жизни, мольба к ему подобным: «Спасите!»
И взгляд Джоконды — сначала такой, каким мы его привыкли воспринимать: чуть насмешливый, отчужденный… В глазах — века, не более. И вдруг — глаза Леонардо! «Я душу оставил на Земле! Вам! Мне без нее дико, невыносимо. Но я ее оставил, и вы не убережете?!»
Теперь зададимся вопросом: что этот человек? Что он оставит после себя? Выводок потомства. И все! А «Джоконда», она то, что жизнь имеет смысл, что мир не погибнет. Он не исчезнет, пока в нем есть улыбка и душа Леонардо! И как быть?
Вера задумчиво пила мартини.
— Ну вообще-то спасти человека! Хотя… — Астрова не договорила, но смысл был понятен.
— Хорошо, спасем! Но вопрос для нас с вами не в этом, а в том, сразу ли решат спасти или будут думать, спорить?
— Конечно, спорить! Еще как спорить! Миллионы найдутся, кто выберет Мону Лизу.
— Ну, Вера?! — внезапно перешел на спокойный, дружелюбный тон Пшеничный.
— Что?
— Как что? — искренне удивился он. — Я вам такой пример придумал, опять-таки связав его с историей, а вы!
— Да что я? — недоумевала Астрова.
— Да то, что если бы все, что вы написали и еще напишете, противопоставить в подобной абсурдной ситуации жизни человека, то никто и секунды думать не станет, тотчас все единогласно решат: взорвать к черту и книги, и дискеты этой Астровой. Человека бы только спасти!
Вера понимающе кивнула:
— Смысл тот же: какого черта сидеть и выписывать мелодику предложений, переставлять слова в поисках гармоничных сочетаний. Настукала — и готово!
— Правильно! Ведь главное — идея! Вы даете идею, мы доводим ее до товарного вида.
— Ужас!
— Вера, но этот ужас хорошо оплачивается. Ведь вам нужны деньги!
— Нужны, — согласилась Вера.
Пшеничный уже хотел хлопнуть в ладони, как Астрова опять возникла со своим «но»:
— Но я так не могу, Станислав Михайлович. Не могу! Мне стыдно будет за книгу, изданную под моим именем.
«Долго созревает, — хмурясь, подумал Пшеничный. — Ну да я тебя подгоню. Есть у меня еще кандидатура. Выдвину чуть-чуть, тут же взыграет твое самолюбие, страх вползет в бескомпромиссную душу, что не нужна ты более, и тогда прибежишь ко мне и согласишься. Вредная тетка ты, Вера, да уж больно сюжеты у тебя хитро и тонко сплетены, уж так ты умеешь закрутить, что пока равных тебе не вижу. Но ничего, помучайся, пострадай, поразрывайся своей честной душой, все равно будем работать так, как считаю нужным я. Потом спасибо скажешь!»