Дубивко вглядывался в оптику, но фонаря не замечал. Он начинал злиться — там должен был быть фонарь! Лодка находилась на глубине ровно пятнадцать метров, и корабль шел вперед — он наблюдал в перископ белую кильватерную пену, но кормового огня не видел.
— Право руля пять градусов, — в голосе Дубивко сквозило растущее напряжение. Он внимательно следил за тем, как на шкале гироскопа курс лодки медленно уходит вправо. Но огня все равно не было! Дубивко подождал и быстро приказал: — Переложить руль!
— Руль влево пять градусов, командир.
Нос лодки повело влево, и Дубивко крикнул:
— Так держать, вижу огонь!
Он обнаружил горящий кормовой фонарь примерно в трех метрах над ватерлинией, а потом в фокусе появилась вся картинка — главная палуба судна, белый фонарь кормового огня на стойке в центре кормы и кончик лопасти винта, оказавшийся в воздухе. Танкер не был полностью загружен, поэтому его винт рубил поверхность воды, вызывая повышенную турбулентность, что еще лучше маскировало сигнатуру подводной лодки. В такой ситуации противолодочный патрульный самолет не сможет засечь «Б-36» — ни акустически, с помощью шумопеленгаторных буев, из-за шума, создаваемого турбулентностью, ни по магнитному полю, поскольку поле электромагнитной сигнатуры стального танкера было большим. Вдобавок ко всему на такой близкой дистанции даже эсминец не сможет обнаружить перископ их лодки, поскольку он выступал над кильватерной струей так близко к танкеру, что тот его полностью маскировал.
— Держать курс два два ноль, обороты на скорость двенадцать узлов.
Теперь Дубивко хотелось только одного — чтобы танкер шел с постоянным курсом и держал одинаковую с лодкой скорость; все отклонения от этого требовали от него соответствующих поправок. Пока все шло хорошо. На торговом судне, похоже, был опытный рулевой, судно виляло в ту или иную сторону от основного курса не более чем на один-два градуса, но в принципе в любое время могло резко изменить курс.
Дубивко был доволен, потому что пока все было в порядке, хотя он до сих пор не знал национальной принадлежности судна, впрочем, это ничего и не значило — судно могло быть и американским, настолько это было несущественным. По местному времени полночь еще не наступила, и у них была масса времени завершить переход до первого луча солнца — если танкер не снизит скорость хода или, самое плохое, не остановится. Тогда им придется выжидать под неуклюжим танкером, но их шумовая маскировка уже не будет такой полной. Если танкер чересчур снизит скорость, то какой-нибудь самолет или надводный корабль будет в состоянии, используя активный гидролокатор, обнаружить лодку под танкером. Такая вероятность была невелика, но Дубивко приходилось держать ухо востро и надеяться на лучшее.
А пока напряжение, связанное с нахождением лодки под кильватерной струей танкера, незаметно скрадывало время. Дубивко приятно радовало сознание от совершенного ими, и он чувствовал себя в большей безопасности всякий раз, когда смотрел на кормовой фонарь, мерцающий в водяных брызгах.
Неожиданно, когда казалось, что все идет прекрасно, танкер замедлил ход. Дубивко первым определил по звуку, что винт стал реже бить по воде.
— Что за черт? Обороты на десять узлов, восемь… Пять.
«Б-36» замедлила ход, уравнивая скорость с танкером; потом, неожиданно, кормовой фонарь потянуло влево. Танкер начал выполнять резкий разворот.
— Жуков, быстро гляньте на планшете, что там могло вызвать левый разворот? — Голос Дубивко опять был тревожным, хотя он и старался изо всех не выдавать в разговоре свои сомнения и страхи, но оставаться спокойным в данной ситуации было очень трудно.
— Ничего нет, командир, — ответил Жуков, — мы все еще в проливе, но танкер не может долго идти этим курсом на восток, потому что сядет на грунт.
— Какая у нас глубина?
Жуков заставил оператора гидролокатора снять показания эхолота.
— Глубина соответствует карте и составляет двести метров, ближайшее мелководье в двух тысячах метрах на восток. С такими курсом и скоростью он сядет на мель через четыре минуты.
Дубивко быстро думал. Вот-вот они потеряют свое прикрытие, потому что, если танкер ползет к этой стороне прохода, чтобы заняться там ремонтом, то он станет на якорь, и «Б-36» будет некуда идти. Если лодка продолжит движение, то рискует быть обнаруженной, если же остановится и будет лежать под танкером на дне, то придется ждать, когда он закончит ремонт и возобновит ход. Неожиданно они услыхали громкое стаккато.
— Гидролокатор, что там такое?
— Командир, они бросают якорь. Здесь глубина менее пятидесяти метров, наверное, хотят заняться каким-то ремонтом.
Дубивко незло выругался. Была почти полночь, а прикрывающее их судно по какой-то причине застопорило движение.
— Остановить все, — приказал он.
Они смотрели и слушали.
— Жуков, проверьте зенитно-навигационный перископ и посмотрите, нет ли самолетов.
Зенитно-навигационный перископ, называемый также навигационным перископом, находился внизу в командном центре. Жуков быстро скатился по трапу в центр, выдвинул навигационный перископ и несколько раз просмотрел небо над лодкой.
— Самолетных огней нет, командир, радиоэлектронного излучения тоже нет.
— Понял, Жуков. Спускайте нас на дно, мы посидим там в грязи и просто послушаем.
Они рассматривали карту пролива, на которой меньше чем в миле от танкера было обозначено мелководье с глубинами около двадцати метров. Они быстро прикинули время прилива и отлива и опять полезли на навигационный мостик. Лодка будет лежать на дне на этой глубине, молчать и наблюдать за обстановкой через перископ; тем временем прикрывающее их судно займется тем, что ему нужно, и лодка будет в относительной безопасности. Началось долгое бдение.
К этому времени на «Б-36» был почти полный заряд батарей, точнее, по словам механика, девяносто процентов. Они сидели на действительно неглубоком месте и могли с этой глубины поднять РДП, но это бы невольно раскрыло их тайну, поскольку на танкере могли заметить выхлопные дымы от дизелей лодки. Они ждали.
Текли долгие часы. Жуков, старпом и Дубивко сменяли друг друга у перископа. Как здорово, думал Дубивко, иметь офицеров, которым веришь не только потому, что они превосходные связисты и твои заместители, но и потому, что они одинаково хорошо справляются с управлением лодкой. Он доверял Жукову, как сыну, и временами задавался вопросом, как бы он без него обходился.
Жуков стоял у перископа. По местному времени было около трех часов утра, и все же было еще рано для первых признаков рассвета. Неожиданно Жуков оцепенел:
— Командир, контакт, строго на юге, два крохотных белых огонька. — Он немного подождав. — Командир, он приближается к танкеру.
— Мостик, это акустик. Шумы по курсу один восемь ноль, слышны два винта.
— Это контакт, — прошептал Жуков. Дубивко посмотрел в перископ, и ему вдруг захотелось снять лодку с грунта и куда-нибудь уйти, потому что он, сидя в этой грязи, чувствовал свою беспомощность. Но Дубивко сдержал себя. Почему бы и не остаться в этом положении? Минимум звука, нет предательских шумов от работающих машин. Надо оставаться там, где они находились.
Когда контакт подошел ближе, они акустически классифицировали его как эсминец — конечно же, американский. Наверное, он проверял танкер — с чего это вдруг танкер водоизмещением в десять тысяч тонн неожиданно остановился и торчит на этой стороне пролива Кайкос? Несомненно, американский корабль это заинтересовало. С лодки наблюдали, как эсминец приблизился к танкеру примерно на милю и замедлил ход, потом на американском эсминце начал мигать сигнальный фонарь.
— «Альфа, Альфа», — читал негромко Жуков, и Дубивко подивился, как быстро его связист читает сигналы, подаваемые фонарем, в данном случае это был сигнал с эсминца, означающий «Что за корабль?». Применялась международная таблица сигналов, которую Жуков легко читал. Дубивко тоже знал азбуку Морзе, но так быстро читать сигналы, как его связист, он не мог.