Выбрать главу

Мусей огорчился:

— Нужно ли нарушать одну красоту, чтобы завести какую-либо иную.

— Разве не дали тебе боги дара прорицания, — став серьезной, заметила Герофила, — разве ты не видишь, как переменится все вокруг, если заглянуть вперед?

Мусей помолчал, сосредоточенный, и откликнулся, чрезвычайно удивленный:

— Да… Я вижу… — он принялся подыскивать слова. — Если б мы там сейчас появились, то попали бы совсем на другую землю… Нам ее не признать своею.

Герофила поняла Мусея и даже как бы позавидовала ему:

— Ты мужчина и видишь далеко… Так далеко, — что это сейчас… никому и не нужно.

Этого Мусею никто еще не говорил. Его предсказания, которые он делать перестал, и правда, при всей своей внятности и, казалось бы, зримости, выглядели совершенно нереальными. Например, женщины мыса Суний сожгут целый флот кораблей. Ничего такого пока не исполнилось. Да и как это понимать: рыбачки в своих очагах переводят на разогревание горшков и кастрюль целое судно? И не одно, а множество…

— Уж тебе-то незачем вздыхать, ясноглазая, — заметил Мусей.

— Я женщина… — ответила Герофила. — Если женщина что-то почувствовала, значит, это что-то случится… Да я и не жалуюсь, — добавила она, — я свое вижу…

Герофила откинулась на спинку кресла, руки ее распростерлись, голова — назад, глаза затворились. Казалось, молодая пророчица сейчас взлетит.

— И в бездну смотрю, как в зеркало, — раздался голос ее.

— Что ты видишь? — встревожилась Лаодика.

Герофила рывком выпрямилась в кресле, встала, сделала несколько шагов, мягких и плавных, словно в танце, замерла. Потом вернулась в кресло и, все еще глядя поверх присутствующих в мегароне, произнесла:

— Вижу царицу Спарты Леду, родившую будущую красавицу, которая станет причиной войны Запада и Востока.

— И битвы эти, между Западом и Востоком, начавшись, уходят в такую даль времени, — добавил Мусей, тоже взволнованный. — Кажется, они, то затихая, то возникая, никогда не кончатся.

— Может быть, и так, — согласилась Герофила, склонившись к Мусею. — Ты проскакиваешь через время и видишь дальше.

Лицо ее оставалось задумчивым, но вдруг она резко повернулась к хозяину мегарона:

— Тезей, это как-то связано с тобой.

— Лучше уж и не заглядывать вперед, — испугался за старшего брата Поликарп.

Однако Тезей отреагировал иначе:

— Прости, Герофила, — сказал он, — тебе приходится видеть про меня то, что мешает тебе отдохнуть в моем доме.

— Это возникает невольно, — мягко ответила пророчица молодому владыке Афин, — и может застать меня, где угодно… К тому же, — добавила она, — твое участие в таком будущем случайно и… и не твое все это. Порою за тем, что происходит с каким-то человеком, прячутся события глубин жизни. И то, что коснется него, — всего лишь волна, скатившаяся с изгиба совершенно иной пучины.

Когда Герофила чем-то озабочивалась, на ее чистом и гладком лбу проступала высокая вертикальная складка, такое же углубление коснулось и подбородка, и все это — вместе с ложбинкой, идущей от верхней губы к тонкой переносице, — представало единой линией, отблеском некоей внутренней оси, несущей черноглазую пророчицу по земным весям и над ними. И впечатление это особенно украшало ее лицо.

— Что б ни случилось, самим-то собой я останусь всегда, — произнес царь.

— Да, мой Тезей, — убежденно откликнулась Герофила.

Под сводами афинского мегарона слова эти «мой Тезей» звучали странно, хотя Герофила не вкладывала в них ничего, кроме доверчивой близости: ни какого-либо особенного признания, ни какого-либо права на того, к кому они адресовались.

— Так говорят за Западным морем, — улыбнувшись, пояснила пророчица.

— А что такое, собственно, дельфийские жрицы? — перевела разговор на другое Лаодика.

— Особенности есть, а особости чаще всего никакой, — ответила Герофила. — Мало быть чем-то отмеченным, надо еще быть избранным.

Мусей понимающе хмыкнул, но Лаодика таким ответом не удовлетворилась.

— Но ведь боги тоже приблизили их к себе, — рассудила она.

— Музыкант тоже приближает к своим губам авлос, — объяснила Герофила, — однако играет ведь он сам, а не эта трубка с дырочками.

— Разве предвидение — не дар богов, — пожалуй, даже обиделась за незнакомых ей жриц Лаодика.

— Конечно… Я их люблю, — согласилась Герофила. — Некоторые из них даже нутро человека видят, если сосредоточатся… Как сердце бьется, желудок, печень…

— Неужели!? — живо заинтересовался Поликарп.

— Распарывают взглядом человека, как курицу ножом, — подтвердила Герофила. — Некоторые из них видят даже душу человека, свет, исходящий от нее… Вокруг головы, от рук… Я тоже это могу видеть.