— У всех свой выбор…
— Так и выбирайте! — пальцем ткнул Шигуцкий в бланк, приколотый к уголовному делу, и Феликс скинул руки на стол:
— Да что ж это он по всей жизни за мной, как лист за вагоном!..
В жизни его, видно, был свой Николай Иванович. Человек без фамилии. Был, не мог не быть…
— Кто?.. — не понял Шигуцкий, а Панок отцепил бланк:
— Приклеился.
Феликс выпрямился.
— Этого я не подпишу. Подписав такое, нельзя жить. — Он повернулся к Панку: — Как же так?..
— Нам необходимы гарантии, — отцепил второй бланк Панок. — Как иначе?..
— А если я остаюсь?..
— Все равно… Сейчас у вас одна ситуация, потом другая… Подпись ни к чему не обязывает, ничего и в виду не имеется, кроме гарантий.
— И шантажа… Я ученый, а не шпион. У меня имя… Вам это, возможно, и все равно, а мне нет.
Панок положил один бланк перед Феликсом, второй передо мной:
— И у Романа Константиновича имя. Еще какое!.. Вы думаете, мало у нас имен?
Феликс брезгливо, кончиками пальцев отбросил, отмахнул свой бланк — тот взлетел и лег на мой.
Хоть ты смастери из него самолетик.
— Ты сделал то, про что договаривались?.. — достал носовой платок и вытер руки Феликс. Он смотрел на меня в упор, Панок и Шигуцкий с обеих сторон…
Нужно было что–то сделать… Не сказать, а сделать… Если и Ли — Ли, и Лидия Павловна… — я все понял в этой комнате с косыми стенами… Рука тяжелела и пальцы скручивало, будто только что самый неудобный концерт для скрипки сыграл, но я вытащил из пиджака Игоря Львовича бумаги, расправил их, положил на бланки — и все пододвинул на середину стола.
— Они не только у вас, Борис Степанович. И не только у меня.
Феликс аккуратно сложил носовой платок.
— Спасибо, Роман.
Шигуцкий взял бумаги. Сейчас порвет — и все.
Он не порвал… Отбросил и протянул:
— Та–а–к… Значит, в оглобли бить?.. Тормоза отпущены?.. — И прошипел на Панка: — Где же ваша договоренность?..
Панок пролистнул отброшенные бумаги, как будто впервые их видел. До записки Игоря Львовича… Возможно, Шигуцкий и не показывал?
— Нарушили вы, Роман Константинович… «Беларусь пытается продать последние советские разработки…» Да мало ли что и кто напишет.
— Это не мало что… — аккуратно спрятал Феликс в карман аккуратно сложенный носовой платок. — Это столько, что мало не покажется. Потому как документ… И где люди, которые его написали? Один убит, а второй…
— И второй! — вдруг резко подался к нему Шигуцкий.
Я с холодком в затылке подумал, что такое возможно, и спросил:
— А я?..
— А для тебя место в тюрьме освободится! — ударил по столу Шигуцкий. — Лабух!
Он встал, ему нужно было что–то решать, а сам он не мог… Вырвал бумаги у Панка, тот вскочил:
— Есть же вариант…
— Никаких вариантов! Обоим сидеть! День даю, чтобы подумали!.. К ночи — ночь уже не ваша!
— И вам день, не больше, — спокойно ответил Феликс. — И подумайте, когда думать будете, про гарантии на условиях, которые можно принять…
— Ну!.. — крикнул Шигуцкий на Панка.
Панок вызвал конвоира, тот повел Феликса, который обернулся в двери:
— Прорвемся, Роман. Кто–то же в этой стране что–то должен соображать.
— А вот этого?!. — дернулся шеей — едва голова не оторвалась — Шигуцкий, которого распирало от злости. Панок одернул китель:
— Я не начальник тюрьмы.
Начальник нашелся быстро. Шигуцкий вышел с ним, Панок сказал:
— Когда бить будут, расслабляйте тело, не сжимайтесь.
И это вся его обещанная помощь?
— Феликс бронзовый, потому что битый?..
Панок собрал со стола бумаги.
— Мы все сделаем, чтобы он остался — до вас дошло?..
Пока доходило — за мной пришли.
XX
Я не спал, не было на чем, в камере — только холодные стены и холодный пол, и, возможно, это и не камера, а карцер, я не знал: ни в камере, ни в карцере не доводилось бывать; но спать хотелось невыносимо — и мне бредилось, будто сплю, и вроде бы вижу во сне Ли — Ли, которой говорю: «Ли — Ли, не убивал я Игоря Львовича, зря ты это взяла на себя, дурочка», — и Ли — Ли вздыхает: «Конечно, не убивал». Она не верит мне и думает, что ее покарают не так, как меня, а то и оправдают: ведь она защищалась.
Она так меня любит?
А Зоя боится за нее и все списывает на Лидию Павловну, хотя также думает, что убил я.
А Лидия Павловна, что же тогда Лидия Павловна? А Лидия Павловна говорит: «Рома, Роман, и я вас люблю, и если из–за меня все вышло, то пусть тогда я во всем и виновата буду. Я и в пансионат ненавистный съехала, чтобы выглядело так, вроде как я сбежала, вы догадались?..»