Выбрать главу

— Извините, Василий Васильевич, но с некоторых пор мне нет надобности выслушивать вас, чтобы знать, о чем вы думаете и, тем более, как ко мне относитесь.

— Интересно. Это что-то новое. И о чём же я думаю? — поинтересовался Василий Васильевич.

— Дословно?

— Можно даже близко к тексту.

— Вы думаете о том, что зря меня, извините, мудака, выпустили на защиту. Нужно было заставить меня ещё годик поишачить на вашу монографию. И вообще, «поводить» меня на поводке. А сейчас, если правда, что этот гусь ночевал в вытрезвителе, хлопот не оберёшься.

— Я рад, что вы самокритичны. — Сказал Василий Васильевич, однако внутри у него что-то ёкнуло. Филипп Аркадьевич дословно изложил его мысль. — Идите домой. Отдохните. Потом поговорим. Я вас отпускаю. Считайте у вас сегодня библиотечный день.

— Благодарю. — Кивнул Филипп Аркадьевич и вышел вон.

11

Он пошел бездельно гулять по городу, отрешившись от всяких забот. Миновав Пашков дом, Филипп Аркадьевич вышел по Моховой к Университету и Манежной площади. В курдонере Главного университетского корпуса в задумчивости возвышался Ломоносов. Филипп Аркадьевич вошел внутрь ограды и сел на скамью лицом к фасаду и памятнику фундатору альма матер.

«Что же это со мной творится? — думал Филипп Аркадьевич. — Поссорился с шефом. Можно сказать, из-за пустяка. Из-за шутки. Однако и они все хороши! Можно предполагать, что думают твои коллеги, но когда знаешь наверняка, читаешь их мысли… Это ужасно…»

— Привет, Филипп. Опять ты копаешься в себе. Что за народ! Вечно с вами, людьми, сплошные хлопоты! Либо дураки с амбициями на имперскую корону, либо философы-идеалисты. — заметил ферапонтов голос где-то сзади.

— Это ты, Ферапонт?

— Кто же ещё. Я вижу ты успел побывать на работе и пообщаться с коллегами. Извини. Это я виноват. Не предупредил, что в твоём организме произошли изменения. Впрочем, ты должен был догадаться.

— Ну что ты, Ферапонт. Я конечно же догадался. Ты ни в чем не виноват. А шефу и коллегам я действительно сказал, кажется, лишнее.

— Вот видишь, ты совсем беззащитный. Так нельзя. За всеми происками противников не уследишь, а их у тебя будет прибавляться ежечасно. К тому же ваше племя о-очень изобретательно на пакости.

— Да где ты есть, Ферапонт? Я тебя слышу, но не вижу.

— Где же мне быть? Вот сижу на скамье у тебя за спиной.

— Как ты сюда попал? Ведь это же далеко от дома! — Подумав немного, Филипп Аркадьевич продолжал, — Правда, я не знаю, где ты постоянно живёшь. Извини за мой нетактичный вопрос.

— Ничего. Живу я действительно по соседству с твоим домом. На чердаке. Но если ты не против, я могу немного побыть у тебя. Пока ты не привыкнешь к своему новому состоянию. Мне ведь прописка не нужна.

— Конечно, конечно. Милости прошу. Можешь у меня жить сколько хочешь. И Мариэтта может.

— Нет. Мариэтта должна вовремя приходить домой. Её профессор не заснёт, пока не убедится, что она дома. Не нужно его огорчать. Всётаки он добрый человек. По отношению к нам, котам.

— А что ты здесь делаешь, если не секрет?

— Какой секрет. Тут у коменданта живёт мой престарелый родственник. Можно сказать, мой единоутробный брат. Только он на пять лет старше меня. Он пятого помёта, а я шестнадцатого. Он уже и мышей не ловит. Прихожу ему помогать, а то чего доброго выставят его на улицу. В его возрасте это верная смерть. И слух, и зрение у него притупились. Если не попадёт в зубы бродячим псам, то под троллейбус точно попадёт. Псы ведь настолько ограниченные создания, настолько глупы, их как выучат, так они ни вправо, ни влево. Думать не умеют. Обязательно кого-нибудь гнать или до последней капли крови чего-нибудь охранять. Причем, большинство из них урождённые идиоты. А амбиции! Боже ты мой! А ведь никто из них даже не читал сказку «Кот в сапогах»! Впрочем, они ведь и читать-то не умеют.

Однажды я выходил от брата и вот здесь, на улице, пожилая дама прогуливала свою шавочку. Хоть бы собака была. А то чуть крупнее меня. Уши, как у летучей мыши, глаза навыкате спелыми сливами. Лает взахлёб. Ну собака дура, так хозяйка же ещё дурней. Увидела меня, глаза разгорелись, как у её собаки. И ну уськать своего Бобби на меня. Ни Бобби, ни эта дура не понимают, что я одним ударом могу покалечить собаку. А этот глупый Бобби прямо захлёбывается. Я от греха подальше прыгнул на мостовую, и тут боковым зрением увидел летящий прямо на меня троллейбус. Ты же знаешь, мы принципиально не соблюдаем правил уличного движения и считаем, что машины должны нас объезжать. Но тут я понял, что троллейбус не остановить и времени на объезд тоже нет, метнулся в сторону и буквально выскочил из-под переднего колеса. А Бобби не успел. Он лопнул под колесом, как воздушный шар. Мне было искренне жаль его. Если бы его хозяйка лучше относилась к котам, она бы его, дурака, не науськивала на меня. Я, конечно, убежал и спрятался в кустах, за этой скамейкой. А она ещё долго билась в истерике и рвала на себе волосы. Но признать себя виновной ни за что не хотела. Всё меня проклинала. И весь наш род. Очень по-человечески. Вечно у вас кто-то должен быть виноват. Кроме себя самого. Как говорил мой брат — themself.