Зайдя наконец в этот день в похоронную контору, чтобы пописать, она поняла: замеченная здесь столько раз, она никогда уже не сможет сюда вернуться. Впрочем, неподалеку стоял приличный, по меньшей мере, отель, принимавший на постой исключительно женщин и вполне способный предоставить нужную замену. Приближается Рождество. Она уже несколько дней собиралась позвонить тому печальному беловолосому мужчине и попросить его приехать по Бронкс-Ривер-парквей пообедать в ее скромной квартирке, а она подарила бы ему галстук. Он говорил, что сам звонить людям стесняется, но она пусть позвонит непременно. И даже сказал это с улыбкой, прибавив “пожалуйста”. Однако она, набрав первые цифры номера, снова и снова утрачивала решимость. И всегда в последний момент вешала трубку. Она знала, что у него маленький офис с секретаршей. И даже знала, неизвестно почему, что он скрывал от нее размер состояния, которым владел, и догадывалась, что состояние это, быть может, очень немалое, еще и возросшее благодаря компенсации, огромной компенсации, полученной им после авиакатастрофы и гибели всей его семьи. Он занимал большую квартиру там, где 57-я выходит к Ист-Ривер, — семь спален, постоянно живущая в квартире прислуга и проплывающие за окнами буксиры. Это уж не говоря о том, что он был еще и первоклассным теннисистом, игравшим на закрытых кортах, членом клуба “Ракетка и мяч”, в который она однажды заглянула, приехав на уик-энд в Нью-Йорк из Брин-Мора, и ее там заставили ждать в маленькой приемной для дам. Она даже немного обиделась на то, что ее, поскольку она женщина, не допустили во внутренние святилища клуба. Хотя потом, в тот же самый день, ей разрешили поприсутствовать на теннисном матче вместе с горсткой попивавших мартини зрителей, расположившихся в небольшой, устроенной в конце корта ложе.
Впрочем, теперь ей было не до дружеского общения. Нужно было, и позарез, быстро найти другую работу. И не попадать больше под увольнение, выливая вино на головы клиентов. Каждый день просматривала она объявления в “Нью-Йорк тайме”. И в унынии своем подумывала даже, не выдать ли себя за ирландку или англичанку и не поступить ли в экономки, а то и в горничные. Вот тогда у детей и вправду появится повод больше к ней не приезжать, чего они, собственно, и не делали уже месяца три с лишком. Став домашней прислугой в одной из огромных квартир, расположенных на Парк-авеню, неподалеку от 72-й улицы, она по крайней мере получит полный пансион, пристойный утренний кофе, плюс собственная спальня, ванная и гостиная. А при том, насколько требовательными стали в наши дни слуги, можно было бы настоять и на собственном телефонном номере, музыкальном центре, телевизоре и автомобиле. Единственная беда состояла в том, что в этих местах обитали две ее подружки по Брин-Мору — у одной было шестнадцать комнат, у второй двадцать шесть. Но, с другой-то стороны, господи, она же будет зарабатывать больше любой секретарши. Да еще и получать дополнительно за обучение правилам приличия и общей благовоспитанности. Или хотя бы за умение палить с бедра из смит-вессона, когда прок от обоих этих достоинств окажется нулевым.
Но, господи боже, а что, если одна из подруг, направляясь по улице в “Колони-клаб”, из которого сама она прискорбным образом вылетела за неуплату членских взносов, встретит ее выгуливающей собаку. О, привет, Джоселин, вот уж не знала, что ты живешь в этих местах. Да нет. Они со мной и говорить бы не стали. А притворились бы, что не видят меня. Вот что они сделали бы. Но, о господи, как ей все же удастся выжить под боком и под каблуком у нахапавших денег снующих вокруг чудовищно невоспитанных людей с их драгоценностями и дурными вкусами. Кого ей стоило бы подыскать, так это богатого, интеллигентного и не заговаривающегося пока еще старичка, который жил бы в большом старом доме с большой старой лужайкой вокруг, старичка, с которым она могла бы слушать мадригалы и читать ему по вечерам у камина Суинберна, попивая на пару с ним кофе по-ирландски.