Опять подошел тот мужчина.
– Может, деваху? Восемнадцать лет. Милашка.
– Да я только что…
– А-а, тогда в другой раз. Извините.
Воспитанный малый. Я оглянулся: тот, пятясь, улыбался.
Как правило, народ не реагирует на зазывал, и они смиренно отступают. Этот даже не дал себе труда вспомнить, что мы уже встречались. Я поразился: в его улыбке не было и следа иронии – мол, врешь, что уже кончил. И я улыбнулся ему в ответ.
Затем мои ноги остановились сами.
Когда я дохожу до кинотеатра «Тоэй», что в конце улицы, по левой стороне виднеется Международный театр. Хотя нет, его уже снесли, на его месте построили высотную гостиницу. Глаза б ее не видели.
Я повернул назад.
Я не мог похвастаться, что вырос под юбками кордебалета, однако до двенадцати лет моя жизнь протекала на фоне этого здания. И как последнее воспоминание – пятна крови моих родителей на проспекте перед театром неподалеку от квартала Таварамати.
Я очнулся перед Концертным залом Асакуса.
Из громкоговорителей на улицу доносился из зала голос юмориста.[8] Зрителей еще впускали, хотя я стоял перед входом один.
Я представил пустой зал, редких зрителей. Почему бы не послушать историю-другую? Билеты уже продавали со скидкой – за тысячу, что на пятьсот иен дешевле.
Войдя, я поразился. Зал был полон. Заняты все дополнительные табуретки, многие зрители стояли. И неочевидное снаружи оживление, взрывы хохота. Молодой мастер жанра, похоже, сегодня в духе.
Через четыре-пять минут его выступление закончилось, и зал разразился аплодисментами. В этот момент объявили:
– Группу торгового квартала «X» просим проследовать в автобус – время отправления.
Больше половины зрителей встали и засеменили к выходу. Телесценарист ведь тоже, по сути, работает на зрителей. Хоть лиц он не видит, но смотреть, как зрители покидают зал, – сущий кошмар.
Тем временем объявили следующий номер, и на сцене появился другой юморист, лет пятидесяти пяти. Он уже сидел перед микрофоном, но вереницы зрителей по-прежнему тянулись к выходу.
– Спасибо за внимание, – крикнул артист удалявшимся спинам. Оставшаяся публика засмеялась. – Выход вон там. Автобус ждать не будет. Спасибо за внимание. – Затем он пал ниц: – Спасибо за внимание… – Да так слезливо. Но вышли еще не все. – Пожалуйста, вон туда – выход в ту сторону… – Он чуть не плакал. От досады даже прищелкнул языком: – Автобус «хато»[9] – бог и царь. Вернетесь на родину, не забудьте похвастаться, что мельком видели и меня.
Тем временем зал утих. Теперь действительно остались редкие зрители.
– Вот как измывается над нами автобус «хато», – со вздохом сказал юморист. – Только по секрету, – понизил он голос. – Они – за полцены. По семьсот пятьдесят иен. На нос. Поэтому приезжает сразу целая куча, чему мы должны радоваться. Двое за одного полноценного. Вот и уходят раньше. Никакого сожаления. Как слышат «время», валят все сразу. Ненавижу. Пусть они меня простят, но я ненавижу все эти автобусы «хато».
Шутка явно не удалась, и зрители притихли. В этот момент раздался голос:
– Некоторые с автобуса еще остались.
Я обомлел. Юморист засуетился:
– Что, правда? Или шутите? Серьезно?
– Шутка, – сказал голос.
Зрители засмеялись.
– Зачем вы так… говорите? Чуть печенка не остановилась. Нет, не печенка, сердце. Мне нравится автобус «хато». Признаться, я его поклонник. Разве так можно? Когда стоит вопрос о выживании, нельзя заводить себе врагов. Нас автобус «хато», можно сказать, кормит. – Юморист залепетал. – Когда выходишь на сцену, а добрая половина уходит, не в обиду остающимся – отпадает всякое желание говорить.
Я передвинулся из глубины зала, с приставного стула на несколько рядов вперед.
– Не пугайте меня, – обратился ко мне юморист. – Только покажется, что заделал брешь в плотине, а тут опять движение. Думал, уходите. Собрался уже за рукав схватить. А вы передвинулись вперед. Спасибо и на том. Пожалуйста, не стесняйтесь – придвигайтесь еще. Хоть до того места, куда моя слюна долетает.
Зрители, глядя на нас с юмористом, засмеялись. А тот поменял тему – принялся мыть кости кочующей из программы в программу телебогеме.
Я пересел вовсе не для того, чтобы лучше его слышать. Вообще не стоило этого делать – ощущал я себя довольно глупо.
Я пересел, чтобы лучше видеть – но не артиста. На него я даже не смотрел. Я хотел получше разглядеть человека, сказавшего: «Некоторые с автобуса еще остались». С дальних рядов виднелась лишь его спина. А голосом и фигурой он походил на отца. На моего покойного отца. И я должен был увидеть его лицо в профиль. Мало ли кто на него похож. Отец погиб в тридцать девять, сейчас ему было бы семьдесят пять. Если б я разглядел его в каком-нибудь старце, еще можно понять. Но здесь сидел тридцатилетний мужчина. Неспроста это. Чтобы не сильно выделяться, я принялся хохотать вместе с окружающими, но слов юмориста почти не слышал. Я просто хотел убедиться. Голос удивительно похож на отцовский. Со спины – так просто вылитый он. Поэтому нужно увидеть его лицо. Точнее, увидеть лицо и убедиться, что это не он. Не может ведь все так сойтись. В отчаянии я всего лишь хотел успокоиться.
Юморист закончил.
Я посмотрел в ту сторону. Там сидел отец. В профиль – как две капли похожий на отца при жизни. Я сразу же отвел взгляд и подумал: «Бывает же, встречаются на свете двойники».
Объявили следующий номер, и на сцену вышел цирковой дуэт.
Посмотреть еще раз на лицо того мужчины мужества больше не оставалось. Я видел его всего секунду. При этом – издалека. Как я мог быть уверен, похож он или нет? Пожалуй, если посмотреть в фас, выяснится, что это не он. И такое часто бывает.
Я с трудом сдерживался, чтобы не смотреть на него слишком пристально. Моего отца уже давно нет в живых, какой смысл что-то проверять?
Циркач поставил на кончик упертой в лоб трости мяч и пытался удержать равновесие. Сдвинулся влево, сделал несколько шагов вправо.
Чтобы развеять сомнения, я еще раз посмотрел на мужчину.
И вдруг он тоже взглянул на меня.
Я оторопел. Он еле заметно улыбнулся и слегка кивнул. Меня проняла дрожь. Я отвел глаза.
Почему он посмотрел на меня? Почему улыбнулся и дружелюбно кивнул?
Да потому, что меня высмеял юморист. Просто хотел посмотреть, что делает тот человек, и наши взгляды сошлись. «Как, нравится?» Его легкая улыбка примерно это и означала. Веселый человек. У жулика с улицы тоже была веселая улыбка. Хорошо в Асакусе, пока здесь остаются такие люди.
Кстати, о лице того мужчины в фас. Я его не узнал.
Ещё бы – потерять отца в двенадцать лет. Не могу же я досконально помнить черты его лица. Похож-то похож, но насколько – судить трудно. Я только хочу сказать, что он – вылитый отец из моей памяти. И в профиль, и в фас он вроде бы – отец, но именно поэтому им быть и не может. Выступление окончилось. Раздались вялые аплодисменты.
Чего разволновался? Другой бы на моем месте так и подумал. Человек улыбнулся, а я отвел глаза. Он мог обидеться.
– Привет, – раздалось рядом со мной.
Я поднял голову – в проходе стоял тот мужчина и смотрел на меня так, будто хотел сказать: пошли отсюда.
– Это вы мне? – Голос у меня дрожал. Нет, правда – очень похож на отца.
Мужчина, не дожидаясь моего ответа, побрел к выходу. Его спина как бы говорила: «Чего сидишь? Пойдем».
Объявили следующий номер.
Я встал и пошел за ним.
Глава 4
Человек стоял посреди опустелого квартала кинотеатров. Когда я вышел, он сказал:
– Не люблю я… вон этого, – и ткнул пальцем в афишу. Из колонок заверещал «вон этот» юморист.
– Я тоже… не очень.
– Точно, – зашагал мужчина. – На гвоздь программы он не тянет.
Мы направлялись к Международной улице.
– Пойдем к нам?
– Что?
– К нам домой.
Он подтянул брюки.
– А можно?
– Конечно. Ну, ты даешь… – Моложе меня лет на десять, а тыкает мне… – Асакуса. Рано смеркается – делать-то нечего. После десяти куда деваться?
Вышли на Международную улицу. Постояли у светофора. Обычная улица. Хотя раньше она казалась мне проспектом. Машин мало.
– Часто приезжаешь?
– Что?
– В Асакуса?
– Иногда.
– А-а.
Мужчина шустро зашагал по переходу. Я – следом, такие люди не нравятся, но расставаться с ним не хотелось. Переходя дорогу, он пошарил в карманах штанов.
– Сигарет вот прикуплю, – обернулся он ко мне. – Дом вон там. Постой тут.
Велев мне дожидаться у перехода, он враскачку направился к Международному театру. Там виднелся автомат с сигаретами. Кинул монеты. В белой хлопковой рубахе без ворота, навыпуск поверх тоже белых и хлопковых брюк. Коротко стриженный, опрятный. Я немного успокоился. Неприятно, если похожий на отца человек оказался бы неряхой.
Мужчина вернулся.
– Видел?
– Что?
– Какую гостиницу отгрохали.
– А-а.
Однако с того места за домами отеля видно не было. Мужчина шагал впереди. Я же с легкостью шел за ним по местам, куда моя нога не ступала с двенадцати лет. Запустелый токийский район, каких немало.
Иду к этому мужчине домой. Самому себе поражаюсь – иду беспрекословно. Был бы пьяный, дело другое. Почему я решился пойти домой к совершенно незнакомому человеку? Естественно, потому, что он похож на отца. Именно поэтому бдительность моя так притупилась? Хорошо, но зачем он ведет меня к себе?
Вряд ли потому, что к старости я стал похож на его умершего сына.
– Пивка, да? – говорит мужчина.
– Что?
– Жарко. Не откажешься от пивка? – Он остановился, пересчитал монеты в руке. На этот раз – у автомата с пивом. – А то у меня в холодильнике последняя банка. Хм, не в коня корм…
– Я куплю.
– Брось мне это. – С грохотом выпала пол-литровая банка. Доставая, он сказал: – Холодная. Прихвати платком, – и протянул мне банку.
– Хорошо. – Кажется, собирается купить еще одну. – Мы выпьем столько?
– Вот это? Шутишь, да? – С таким же грохотом выпала еще одна поллитровка. – В платке держишь?
– Да.
Вторую он понес сам.
– А ты что без платка?
– Не привыкать.
Видать, и впрямь не впервой. Я хотел сказать, что я тоже привычный, но не стал и чему-то обрадовался. Чему – не пойму сам.
Просто мне было интересно идти за человеком, который так важно вышагивал передо мной. Как будто я шел за своим отцом. Такой легкости я не чувствовал в себе очень давно.
«Я – в порядке, а ты держи в платке». Или как он там сказал?
Мне захотелось игриво хлопнуть его по спине.
– Здесь. На втором этаже. Он свернул во двор.
Вот он легко поднимается по внешней лестнице – шагает проворно. Я стараюсь ему подражать.
Вот и второй этаж. Мы дошли до дальней из трех дверей, он крикнул:
– Это я, – и слегка пнул дверь. Я остановился чуть поодаль. Внутри все опять похолодело.
Жена дома. Точно. Кажется, он говорил: «Не в коня корм». Сдается мне, это не его слова, а кого-то другого – скорее всего, супруги. И с этой минуты мне стало очень беспокойно.
Похоже, мне совсем не хочется встречаться с его женой. Возникшая было радость от встречи с похожим на отца человеком обернулась реальностью. Нет, не так. Не только. С одной стороны – тайная надежда, с другой – тайный страх. А в голове одно: «Да ну, не может быть».
– Ты что там застрял? Заходи.
Мужчина зашел в квартиру.
Я оцепенел. В сумраке показалось лицо женщины, она улыбнулась:
– Добро пожаловать.
У меня потемнело в глазах. Невозможно. Что со мной такое? Конечно, это не сон. Настолько все реально, что не может быть сном.
– Ты чего? Эй! – раздался мужской голос.
– Заходи, – сменил его женский. Голос матери. Выходит, женщина, которую я заметил краем глаза, – моя мать? Меня затрясло. Ноги подкосились. На глаза навернулись слезы, и я только смог еле выдавить:
– Ага.
– Ты где там? – высунул голову мужчина.
– Ага.
– Брось скромничать.
И он опять пропал.
– Ага.
Я едва сдерживался, чтобы не уйти. Не хотел уходить, не хотел расставаться с ними. Я собрал в кулак всю силу воли и поборол волнение. Я привык сдерживать себя. Я одинок уже давно.
Остановившись в дверном проеме, я как мог жизнерадостно сказал:
– Извините, что так поздно.
– Ничего, – ответила мама. Она умерла в тридцать пять. Выглядит не старше.
– Хорошее дело – вечер. Садись, – сказал отец.
Старая квартирка – кухня да комната в восемь татами, – но ухоженная. «Какой порядок», – отметил я про себя. И холодильник еще не старый, и термос с подкачкой. О, на стене – календарь офисного здания «Роке». Это не могут быть мои родители.
– Смотри, – сказал мужчина.
– А?
– Радиоуправляемые! Она помешана на моделях.
В углу квартиры на стопке газет стояли три довольно крупные модели машин.
– Эти, что ли? – Я не мог заставить себя посмотреть на женщину.
– Поверишь? В таком возрасте, а играет совсем как ребенок. Четыре или пять штук уже угробила.
Женщина засмеялась. Решившись, я посмотрел на нее: бледная, губы пухловатые, фигурой похожа на мать, такая же худощавая.
Радиоуправляемые машинки… нет, это не она.
9
Автобус «хато» (ял. «голубь») – самая крупная в Токио сеть туристических маршрутов, где используются фирменные автобусы желтого цвета.