Выбрать главу

* * *

Даже у разведчиков Скорикова в свободные минуты я набрасывался на книгу, подаренную капитаном, разбирался в артиллерийской науке, узнавал, как действует накатник, тормоз отката, затвор, словно предчувствуя, что это может еще пригодиться, что не напрасны слова Поливанова.

Много дней и ночей предстояло мне провести у разведчиков, но первые дни были особенные. На второй же день Скориков в немногих словах рассказал о задании. И когда он рассказывал, я живо мог представить лицо капитана, выражение его серых с синевой глаз, складки над переносицей. И так я легче понимал командира разведчиков - словно за спиной его стоял Глеб Николаевич и продолжал со мной беседу. Час назад он вернулся от командира полка, вернулся, обеспокоенный тем, что у немцев появились на нашем участке фронта тяжелые минометы. Их засекла наша авиация. Но в штабе дивизии считают, что противник хочет провести нас, создав ложные позиции. Наше наступление начнется через два дня. Командир дивизии принимает решение мне кажется, что Виктор сообщает это голосом капитана, - послать за линию фронта группу артиллерийских разведчиков. Невидимая цепочка военной логики тянется именно к нам, именно Глебу Николаевичу говорит комполка:

- Знаю, у тебя толковые ребята...

И вот уже капитан рукой Скорикова обводит на карте квадрат, в котором расположилась предполагаемая батарея немецких тяжелых минометов, и я живо представляю себе, как мы идем до ночному лесу к этому квадрату. Наверное, это похоже на партизанские наши дороги, километры которых мы не считали, не мерили, но которые оставили в нас навсегда чувство тревожной зоркости. С нами будет рация.

...Вот он, долгий летний вечер с зеленоватым послезакатным светом, первой россыпью звезд, лесными запахами, с его таинственным и тревожным молчанием, которое заставляет нас прислушиваться к каждому шороху, всматриваться в каждый куст, в каждую колдобину, в каждую тень.

Стемнело так, что я не различал лиц шедших со мной. Мы благополучно миновали нейтралку. Было нас четверо. Вот и квадрат, где должна была располагаться батарея тяжелых минометов и который казался таким маленьким на карте.

Перед нами было чистое поле, за полем - лес, ничем не примечательный, и мы решили ждать. Заговорит же, наверное, немецкая батарея. Должна заговорить, не провалилась же она сквозь землю. Мы лежали в высокой траве и посматривали на часы. Рядом со мной - Скориков, дальше - Устюжанин и Воронько. Тишина. Над самыми нашими головами прошелестели крыльями три утки.

- Хорошо замаскировались, - заметил вполголоса Воронько. - Даже утки за своих принимают.

- К отлету готовятся небось, - сказал я. - Сезон скоро охотничий, бывало, в это время дичь в стаи сбивалась.

- После войны все по-другому будет, - возразил Устюжанин. - Утки будут прямо на мушку садиться.

- Тише! - осадил Скориков.

- Чего тише-то? Все равно тут мы одни - и никаких минометных батарей, - услышал я досадливый шепот Устюжанина.

- А пусть бы она провалилась, - хохотнул про себя Воронько, - кто ж против этого?

- Там дом, у самого леса... - сказал я.

- В лесу-то она не может стоять, братцы, - сказал убежденно Устюжанин.

- Черт ее знает... А может быть, и может, на поляне, - возразил Скориков. - Вот возьмет и встанет. Но самое ей место на опушке. - Он зябко передернул плечами, повернул ко мне загорелое лицо, и я понял, что он рад был бы моему совету, но я в смущении отвел глаза: не знал, не мог сказать нужных слов.

- Уж не напугали ли мы ее, братцы?

- Она, Воронько, твою самокруточку за гвардейский миномет посчитала.

- Зубоскаль, зубоскаль, на том свете нам это зачтется, - отвечал Устюжанину Воронько. - К дому бы пробраться...

- Я пойду, - сказал я.

- Но только со мной вместе, - добавил Скориков. - Устюжанин, Воронько остаются здесь. Старший - Устюжанин.

Мы поползли и через несколько минут были у изгороди палисадника. Это был просторный рубленый дом с двумя сухими светлыми комнатами. Его охраняли высокие сосны вперемежку с елями.

- Вот это хоромина! - прошептал я. - Тут можно целую роту разместить.

От леса тянулась к дому широкая полоса кустарника с тропинкой посередине.

- Давай проверим, куда тропа ведет, - приглушенно сказал Скориков.

По кустам рядом с тропинкой мы добрались до самого леса, потом вернулись. Обошли дом кругом. Ничего особенного. Раздолье, свежая трава почти до пояса, желтые цветы, и на них гудят коричневые шмели... Серые кузнечики стрекочут на самом крыльце.

- Ладно, - сказал Скориков, - давай-ка на чердак! С чердака виднее!

Мы поднялись по деревянной лестнице, которая лежала на вытоптанной траве под самым лазом и которую приставили к стене. Лейтенант - впереди, я - за ним.

С чердака внимательно осмотрелись. Скориков обнаружил просеку, идущую в глубине леса.

- Вот, Валя, по ней и пойдем, когда стемнеет!

Я отошел от лаза, вглядываясь в полусумрак, окаймленный стропилами и конусом крыши. И вдруг замер: под крайними, удаленными от нас стропилами, на тяжелой деревянной поперечине лежал человек... девушка. Как будто открылся совсем иной, фантастический мир, и сердце не принимало его, а разум говорил: он, этот мир, существует, это не миф, не сказка, вот он, смотри внимательнее... Девушка была похожа на Наденьку. На лице и обнаженном теле ее не было крови, лицо было спокойно... так казалось. Глаза закрыты, на груди - следы ожогов, пальцы левой руки сломаны. На вид ей было лет семнадцать.

Подошел Скориков. Мы подняли тело девушки, оно было совсем легким. Какая-то горячая волна прошла по моим вискам, дошла до пальцев, и они дрогнули, что-то дикое, злое овладело мной, я едва справился с собой. Лицо мое побледнело, губы скривились.

Выбрали место для могилы, рядом с домом. Земля была мягкой, податливой. У изголовья посадили рябинку, которую Скориков выкопал у крыльца и перенес вместе с огромным комом земли, чтобы она лучше прижилась.

Мы как будто сговорились с ним не вспоминать о девушке вслух. Но по тому, как Скориков вдруг умолкал или отвечал невпопад, ясно было, что тоже думал о ней. Я видел ее теперь на фоне этого леса, такого ласкового, светлого издали...

- Что с тобой?

Я не ответил. У крыльца дома - опять она, такая, какой я увидел ее на чердаке. Снова точно приступ, дрожь, туман в глазах... глухой неожиданный вскрик. Ах, какая горячая у нас кровь, кровь славян, диких финнов, сарматов! Я пошатнулся. Как тогда, в Михайловке, в школе, где были заложники...

Скориков тормошил меня, успокаивал. Я оттолкнул его:

- Иди, иди!

И он действительно исчез куда-то, потом вернулся с газетой в руке.

- Вот, под крыльцом нашел, на, почитай. - И он протянул мне четыре пожелтевшие надорванные страницы.

Это были "Известия". Я прочел дату: вторник, 12 апреля 1932 года.

- Сегодня тоже вторник, - сказал он.

- Разве? - спросил я. - Значит, вторник... Смотри-ка, здесь пишут о результатах выборов в Германии. "Во втором туре президентских выборов правительственный блок добился своей цели - Гинденбург оказался избранным абсолютным большинством голосов".

- Про Гитлера что?

- Вот... Гитлер собрал почти на шесть миллионов голосов меньше.

- Еще что там о выборах писали?..

- Есть сообщение "Роте фане". Гитлеровцы распространяли подложные листовки за подписью компартии.

- Знакомый почерк. Все средства хороши... Ладно, ты читай, а я пойду Устюжанина и Воронько позову.

Я развернул пожелтевшие страницы, чтобы окунуться в день вчерашний или, быть может, забыться?.. Чем жила планета в 1932-м?

"Налицо много признаков, - пишет американский журнал "Чайна уикли ревью", - что САСШ могут в недалеком будущем признать Советскую Россию... В период мирового кризиса, когда окончательно доказана невозможность заставить платить Германию, так же ясно, что будет безнадежной всякая попытка заставить Советское правительство признать старые долги... Обстановка значительно изменилась с тех пор, как государственный секретарь Юз отверг советское предположение, что признание облегчит торговые сношения между двумя странами, заявив, что "Россия является огромной экономической пустотой". Выгоды от торгового договора между САСШ и Советской Россией будут бесспорны.