Выбрать главу

Мы переглянулись с Надеждой Григорьевной и стали уговаривать его, чтобы он лег и принял сердечное. Алексей Иванович и слушать о том не хотел. Пришлось сделать вид, что мы все обрадованы сообщенной им новостью. Я принялся помогать Надежде Григорьевне, хлопотавшей на кухне; дед Печенов носил посуду с кухни в комнату; зоотехник «сервировал» стол. Мы стремились свести дело к одному чаю, но Алексей Иванович потребовал настойки и сам выпил толику за компанию.

Никогда еще Алексей Иванович не был так хорош, как в тот вечер. После закуски, за чаем, разговор зашел об истории земледелия. Больше всех говорил хозяин. Гости в основном слушали. Алексей Иванович рассказывал об интересных вещах. Некоторые его мысли поразили меня. Он говорил, что история земледелия в наших местах насчитывает десятки веков. Это подтверждается археологическими находками. В раскопках древних городищ по Оке и Проне найдены хорошо сохранившиеся зерна злаков, зернотерки, сосуды для хранения зерна. Веками люди рыхлят, распыляя, землю. Еще на нашей памяти, говорил Алексей Иванович, отцы и деды пахали деревянной сохой, жали хлеб серпом. Мы заменили соху трактором, серп комбайном. Тракторы углубили пахотный слой, следовательно, увеличили эрозию. Комбайны стригут стебли злаков до самой земли, и мы увозим солому, как и зерно, черт знает куда. Во всяком случае, не возвращаем естественные остатки в поле, как делал это крестьянин в своем хозяйстве. Создав новые, индустриальные способы обработки земли, мы не позаботились о создании столь же производительных индустриальных способов компенсации, то есть внесении удобрений. Этим грубо нарушили естественную цепь, созданную природой.

— Теперь мне и самому смешно, — говорил с иронией Алексей Иванович, — что когда-то вместе со своим учителем Требором я обожествлял эти самые травы. Многое должно было случиться, чтобы я понял, что травы — это наша старая русская телега. В старые времена, когда в эту телегу впрягали лошадку, еще можно было на ней ездить. Но представьте себе на минуту, что вместо лошади мы приспособили бы к телеге форсунку реактивного двигателя. Что осталось бы от нее? А ведь именно так обстояло дело до последнего времени у нас в земледелии. Техника обработки стремительно шагнула вперед, а пополнение взятого, все эти травки, оставалось на уровне телеги. Куда там! Похуже еще. Алексей Иванович был в ударе. Никогда б не подумал, что он так красноречив. Мы слушали его, не перебивая. Дед Печенов не нюхал своего зелья: зоотехник, любивший выпить лишнюю рюмку, не допил и первой.

— В отношениях человека с природой, — продолжал Алексей Иванович, — должен соблюдаться один закон: сколько взял, столько и отдай. Мы из года в год нарушали его. Брали пригоршнями, а возвращали щепотками. Настала пора рассчитываться за рапорты побед! Между тем индустриальный метод компенсации взятого у земли есть. Это минеральные удобрения. Только с помощью химии мы сможем быстро и решительно повысить плодородие наших земель, поднять урожаи. Интенсификация — единственно правильный путь, ибо он соответствует настоящему высокому уровню производительных сил. Сухарников был прав. Ох, как прав! А мы все вместе с Вильямсом и Требором неправы! Придумали же: «Травы — вершина науки!» А все от нашей бедности. Хотели брать пригоршнями. Думали: земля вечно будет давать. А вышло… Сегодня украл, завтра украл. А на третий раз — и красть нечего. В природе все закономерно… Виноват… Не перед людьми, перед землей виноват. Я вот тут написал. — Алексей Иванович встал из-за стола и подошел к книжной полке, где поверх книг лежали его бумаги. Протянув руку к бумагам, Алексей Иванович пошатнулся, еще раз сказал «виноват», сделал шаг к посмели — и упал, не дойдя до нее…

VII

Мы не отходили от него всю ночь, пока не приехал врач. Утром я едва держался на ногах. Однако уроки вел, как всегда.

Трудная была весна. Приближались экзамены, а с ними и новые заботы. Весь день я проводил в школе, а вечером спешил к агроному.

Алексей Иванович понемногу приходил в себя.

У него парализовало правую сторону тела. Он не мог пошевелить ни ногой, ни рукой; долгое время не говорил, а только мычал что-то нечленораздельное. Недели через две речь стала восстанавливаться. Однако чтобы не переутомлять его, с ним мало разговаривали. Старались больше читать ему. Он сам просил. Он просил, чтобы ему читали газеты. Но по тайному уговору с Надеждой Григорьевной все газеты из дому были изъяты. Это, конечно, жестоко — не выполнять желаний больного человека, но нам казалось, что мы тем самым сохраняем его спокойствие. Не тут-то было! Алексей Иванович каким-то образом все равно узнавал газетные новости. Видимо, кто-нибудь из посещавших его — либо дед Печенов, либо зоотехник — рассказывал.