И он их мне рассказывал. Его машина, в которой мы обычно беседовали, на несколько лет превратилась для меня в аудиторию. С ним и другими братьями, моим братом Андреем и Иваном Волковым, мы посещали Николая Никитовича Сизова, нашего старшего пресвитера, с которым мы тоже беседовали, сидя в «Жигулях» Христофоровича.
Мой старший друг показал мне на примерах, что такое тщеславие и как бороться с искушениями, что такое законничество и что значит быть свободным от власти греха, что означает мудрость и чем она отличается от знания.
Приведу только один из сотен примеров. О знании и откровении.
«Был у нас в лагере один очень, ну уж очень грамотный человек. Он был профессором, говорил, если не ошибаюсь, на семи языках. Получил образование в Берлине, преподавал в Париже... Не знаю почему, но ему нравилось беседовать со мной, тогда еще восемнадцатилетним юношей. А закончилто я всего четыре класса. Он работал в цехе уборщиком. Часто посещал меня в моей каптерке.
Самуил Львович „читает“ свежий номер газеты. Он ее глазами наискосок пробегает, начиная с левого верхнего угла и до нижнего правого — готово. Перелистывает.
— Вы ничего не успеваете прочесть, Самуил Львович, — говорю я.
— Держи, — он подает мне газету. — Читай вслух любую статью.
— „Первого марта 1953 года в Москву с официальным дружественным визитом...“ — начинаю читать.
— „...Прибыла делегация из Венгрии...“ — продолжает Самуил Львович и приводит статью целиком, сопровождая свое „чтение“ обширными комментариями информации, почерпнутой им „между строк“, — об искусственном нагнетании напряженности с целью создания у народа комплекса „пусть нам будет трудно, пусть купить нечего, пусть будем голодными, лишь бы войны не было“.
Самуил Львович забирает у меня газету и продолжает ее читать.
Помню, была весна. Сидим на скамеечке, прислонившись к освещенной низким, но уже теплым, солнцем стене барака. Рядом со мной, прислонившись к завалинке и подставляя лицо солнечным лучам, сидит Борис Борисович Фризен. Борис Борисович — верующий. Политика его не волнует, потому его газета и не интересует.
— В декабре будет три года, как меня посадили. Я знаю, что больше трех лет я сидеть не буду. Скоро я буду уже дома, — говорит мечтательно Борис Борисович, поглаживая окладистую бороду.
Ему сидеть еще семь лет. Замечаю презрительный взгляд сидящего рядом Самуила Львовича Шапсельбаума. Я знаю, что из нашего лагеря редко кто освобождался, а досрочно тем более. Каждую неделю приходит новый эшелон с зэками. От Самуила Львовича я знаю, что мы „неотъемлемая часть экономического потенциала развития страны и основной фактор в освоении новых месторождений полезных ископаемых**. Мне немного стыдно за моего неграмотного единоверца. Молчу.
Пр ишла зима. Декабрь. У ворот лагеря — первый освободившийся из нашего лагеря верующий зэк. Он проходит мимо пулеметчиков на вышках и охранников, которые сдерживают лающих собак.
Борис Борисович, а это он, еще раз поворачивается и машет на прощание рукой. Его провожает Самуил Львович Шапсельбаум. Они встречаются взглядом.
По впалым щекам академика текут слезы».
Мой наставник мне кажется пророком. Через него со мной разговаривает Бог.
«МОСКВИЧ»
Андрей и родители сложились и купили машину — «Москвич-401». Ремонтировал он ее в летней кухне, а ремонтировать приходилось очень часто. Иногда, если в субботу вдруг застучал двигатель, он его за вечер и ночь разбирал, ремонтировал, собирал и снова устанавливал. Утром на ней ехали на собрание.
С тех пор мне кажется, что двигатель — не самое сложное в автомобиле. Гораздо сложнее коробка передач. Она у «Москвича» работала когда хотела. Однажды ночью Андрей постучал к нам в окно, а жили мы в то время в Петровке, на главной улице. Оказывается, он по окна загрузил машину христианской литературой, изданной подпольной типографией, и поехал ее отвозить куда-то. Я его ни о чем не спросил: мы учились знать только то, что совершенно необходимо было знать. Чтобы во время допроса никого не выдать.
Андрей рассказал, что по дороге в коробке что-то коротко щелкнуло, и в его распоряжении осталась только одна третья скорость. Хорошо, что не одна задняя. Но с третьей скорости не тронешься, притом на перегруженной машине. Поэтому Андрей и позвал меня. Нужно было убрать машину с дороги и спрятать ее где-нибудь в гараже или сарае. Я был у него за первую и вторую скорость.
Никогда в жизни я так не уставал, как тогда, когда толкал загруженный драгоценными книгами «Москвич-