Выбрать главу

Конечно, Катерина чуть преувеличивает, чтобы выпуклее представить проблему. Но лишь чуть-чуть.

– Потом я выписываю бабуле пять рецептов. В каждый рецепт врач обязана записать…

Я загибаю пальцы.

– Номер медицинского полиса. Это 14 цифр, в которых нельзя ошибиться. Номер карточки пенсионного страхования – ещё 9 цифр. Фамилию-имя-отчество. Полностью. Дату рождения. А до недавнего времени надо было вносить и количество полных лет. Казалось бы, пустяк. А вот не скажи! Не всякая бабушка с ходу скажет, сколько ей, а уж уставший за день врач без калькулятора быстро и не вычтет из года текущего год рождения пациента. На заполнение одного рецепта уходит минут пять. Каждому пациенту надо выписать от трёх до пяти рецептов. А иным и больше! Посчитай, сколько времени уходит только на писанину. Плюс запись в «Историю болезни». Плюс подробная запись на талон приёма, в которой указываются серия рецепта, номер рецепта и всё, что я перечислила выше.

Не успела Катерина пожаловаться мне на «эпистолярную» часть своей профессии, как участковым вручили новые бланки рецептов – «двухэтажные». Теперь всё, что врач записал в верхней части, он должен продублировать и в нижней – так называемой отрывной. Для чего это надо, врачам не объяснили. И я, признаться, тоже не пойму. Очевидно, усиливается и без того жёсткий контроль над рецептами, из чего я делаю вывод, что наше здравоохранение работает в системе тотального недоверия к врачу.

– И это ещё не всё, – с грустью смеётся Катерина. – Всякий добросовестный врач расписывает немолодому пациенту на отдельном тетрадном листочке, что, когда, в какой последовательности, какую дозу принимать. Название препаратов пишем по-русски, печатными буквами, чтобы всё до буквочки было понятно.

Многим пациентам мы вынуждены врать, – несколько смутившись, рассказывает участковый врач Катерина. – Говорим, например, что лекарство А лучше, чем прописанное им лекарство В. Потому что лекарство В льготное, а его у нас нет. Но есть нельготное А. Вот его и навязываем, убеждая, что оно эффективнее.

СТРИПТИЗ ПОНЕВОЛЕ

Над кабинетом, в который стою я, зажигается красная лампа. Мне надо снять кардиограмму. Уж коли завёл амбулаторную карту, надо её заполнить моей «медицинской биографией».

– Добрый день! – приветствую, войдя в кабинет.

– Раздевайтесь! Ложитесь! – устало командует юноша, похожий на начинающего рок-музыканта шевелюрой до плеч, нездоровой бледностью и худобой. Надо полагать, медбрат. В углу, нахохлившись, за столом сидит врач. Она сверлит меня из-под очков пристальным взглядом.

Разуваюсь. Снимаю свитер, майку, носки. Признаться, немного стесняюсь и ёжусь не столько от свежести утра, сколько от ощущения собственной незащищённости. Мнусь со снятыми шмотками в руках. Не знаю, куда их положить или повесить.

– Бросайте сюда, – помогает мне «рокер-медбрат», показывая на стул.

Я медлю. До меня здесь раздевался и ложился на эту же кушетку дедок с косматой, давно не мытой бородой и расцарапанной переносицей. Я столкнулся с ним в дверях, когда входил. От дедка пахло тиной и ещё чем-то острым. Это меня смутило. Я люблю стариков (сам буду таким, не успею и моргнуть), но стариков благополучных. (Уж пусть меня простят те, кто себя таковыми не считает.)

– Загибайте штанины. Ло­житесь! – требует бледнолицый медбрат.

Закатываю штанины джинсов, будто готовлюсь перейти вброд ручей. Почёсываю ногой ногу. И тут в кабинет влетает, судя по всему, начальница медбрата и той, что молча ест меня взглядом из угла.

– Рома! – голосом прапорщика обращается начальница к ещё более побледневшему Роме. – Надо съездить в адрес (чисто милицейский термин. – С.Р.), снять кардиограмму у бабушки. Сама она к нам прийти не может…

Меня, пациента, будто нет и не было. Присаживаюсь на краешек кушетки. Жду.

– И не подумаю, – говорит длинноволосый Рома. Возражает без истерики. Очевидно, уже не впервой, поэтому выработал дипломатический тон.

– Но ты же здесь работаешь. Это твоё дело…

– Я здесь не работаю! – перебивая начальницу, добавляет металла в голос медбрат. – Я здесь высиживаю. Яйца…

Рома тоже не стесняется постороннего. Тем более мужика с голым торсом, босого и с закатанными штанинами. Зато откровенно. Впрочем, Рома не знает, что я журналист.