– Ну, тогда не только для писателей – для подавляющего большинства людей – всё рухнуло…
– Да я и не жалуюсь! Опять же нахально могу заявить: книжки мои раскупаются. Люблю рыться в букинистических развалах – и ни разу не нашёл там моих книг. Какими бы они ни были, но, значит, людям они по сердцу пришлись – их не выбрасывают и за копейки не продают. Значит, есть какой-то мой читатель, которого я почти не знаю, потому что люди теперь не пишут письма писателям в отличие от прежних времён. И я честно, не боясь поссориться с коллегами, могу заявить: не знаю, что сложнее – пробиться писателю (который не борец и не одержим политическими идеями) сквозь те идеологические барьеры или сквозь нынешние барьеры, коммерческие. То есть пробиться вроде бы и нетрудно, но тебя положат в ящик в магазине, не выложат на прилавок. В общем, та связь с читателем, что была, и ощущение, что ты кому-то интересен и нужен, совершенно пропали. На это глупо обижаться, и я говорю об этом не от обиды. Раньше была одна обойма писателей, теперь – другая, их и раскручивают.
– А какие у вас отношения с литературными премиями?
– Опять чтобы не прозвучало как жалоба… Я был выдвинут на многие премии. Но в 2007 году не попал в длинный список «Большой книги» с романом «В ожидании звонка». Я не претендую ни на первую премию, ни на вторую из «Большой»… Но чтобы в длинный список из 40 книг не попасть! Вывод у меня один: эти молодые и очень симпатичные критики, которые первый отбор проводят, они просто смотрят первые две страницы – и в сторону. Я со многими из них теперь познакомился – милые люди. Но у них своё поколение. В «Букере» я попадал в короткий список. Но это так, к тому же разговору о литературной судьбе…
– Ваша последняя книга, отрецензированная в «ЛГ», «Московская богема», не художественное произведение, скорее историко-краеведческое. Почему сменили жанр?
– Что касается «Московской богемы», – тот самый редкий случай, когда это была абсолютно заказная книга. Позвонили из издательства, у которого есть краеведческая серия, где авторы пишут об истории домов, улиц. И я подумал, что ничего такого в моей биографии не было, чтобы писать мемуары. А вот если вспомнить о домах, в которых я бывал, о различных богемных компаниях, писательских, артистических, художнических… Это был бы хороший ход! Пишешь не о себе, а о времени, о домах, всяких клубах в том, советском, смысле, о редакциях, где столько всякого происходило… Тем более что среди моих ровесников оказалось очень много знаменитых людей, некогда входивших в те компании. У книги есть успех. Уже киношники её купили с предложением сделать документальный сериал.
– На столе у вас – новый роман, отрывок из которого мы и предлагаем читателям. И здесь мы узнаём руку привычного нам писателя Макарова, который, по определению Льва Аннинского, «соединяет в себе обаятельного рассказчика и дотошного знатока жизненной фактуры». Есть у вас какой-то свой секрет по отношению именно к фактуре?
– Берёшь литературу 20-х годов: советскую или эмигрантскую… Берёшь Бабеля или Леонова, не важно. Но ты понимаешь из их произведений, что происходило в стране. Писатели занимались жизнью своей страны, своего народа, говоря с пафосом. Чем ещё хороша та литература? Было принято хорошо писать. Все они замечательно воссоздавали время. Есть у меня даже теория, не ахти какая. То, что происходит в стране, заметно не у самых первоклассных писателей, а у тех, кто чуть поскромнее. И вот современный постмодернизм с его фантазиями. Я думаю: как человек через двадцать лет будет читать их книги? Как он поймёт – что сколько стоило? Куда люди ходили? Как влюблялись? Какие были отношения? Ведь всё же быстро меняется! И из этой литературы никакие перемены не видны!
– Неужели все современные писатели страдают этим?
– Понятно, речь не обо всех. Вот сейчас появились новые реалисты – они это поняли, почувствовали. Потому что долг литературы – показывать, что с людьми происходит. Поэтому я написал и тот роман, «В ожидании звонка», и новый. В сущности, он готов, сижу редактирую, но никому ещё не предлагал. На названии пока не остановился. Хотя одна придумка есть, эпатажная немножко, – «Страдатели». Для начала буду пытаться предлагать в журналы. Прошлый раз я недооценил их, подумал, ну что журналы, тиражи маленькие. И не учёл, что их читают критики.
– В публикуемом отрывке идёт человек по американскому городу, а то тут, то там – подворотни, вполне даже отечественные, какие-то приблатнённые парни, как на родных улицах, и так далее. Виден символ: все мы находимся в мешанине из своего, родного, и привнесённого. Получившаяся смесь странна, неудобоварима, но что с ней делать, чем заменить, никто не знает. Это в отрывке. Но, может быть, и весь роман таков?