Пётр Иванович тяжело поднялся со стула и шагнул к двери, столкнувшись с влетевшей бабкой.
Взяв свою медицинскую карту, он вновь поднялся на второй этаж, судорожно цепляясь за перила. В очереди у кабинета терапевта требунила старушка-активистка:
- [?]осталось только подохнуть! Взять с нас уже нечего. Да-да, подыхать старикам всем, как старой беззубой собаке, не нужной хозяину[?]
- Ну уж так и подыхать, - недовольно-обиженно встряла другая пациентка.
- Подыхать-подыхать! Потому что умирают люди, а подыхают собаки, шлак отработанный.
И Колышков, почувствовав головокружение, ушёл из очереди обречённых стариков.
На воздухе ему стало полегче, и он пошёл к своему дому, где на первом этаже был знаменитый гастроном, а рядом любимый Старый Арбат.
Одиночество пожилого человека отлично от одиночества человека молодого. Если последнему кажется, что он никому не нужен, то первому - уже никому и никогда, а это весьма существенная разница.
В натуре Петра Ивановича проявились две несвойственные ранее черты. Он стал читать книги, до которых ранее был мало охоч, благо теперь на Старом Арбате можно купить любую и за копейки. Их владельцам иногда хотелось кушать, вот и отдавали книжки почти даром. А ещё он стал разговаривать сам с собой вслух, оканчивая слова ласкательными суффиксами. Телефон молчал. Родственники куда-то подевались. От старых друзей остались желтеющие фотографии.
А 18 августа Петру Ивановичу исполнилось шестьдесят шесть, уж думал и не доживёт, первый раз без Любушки, но сегодня-то ей, голубушке, было бы пятьдесят семь! Она родилась 19 августа 1934 года. Никто не поздравил. Никто вниманием к ним не отметился.
- Вот Любонька, - глядя на настольную фотографию жены, шептал Пётр Иванович, - твоё вареньеце доедаю. Пару ложечек осталось. Доедаю память о тебе[?] ничего уж не остаётся. Краснели глаза его, плохо видящие. Слёзы побежали. Кололо сердце одиночество.
У фотографии лежал её кружевной платочек, рука потянулась к нему. Не удержался Пётр Иванович, зарыдал в голос, благо, что один, никого не потревожив.
Сегодня бесы решили по-своему отметить Преображение Господне.
Знал ли некий русский Марат, после выпитой бутылки водки забравшийся на танк, прикрываемый бронежилетами, оравший срывающимся голосом что-то о путчистах, желающих уничтожить демократическую Россию, что 19 августа не только день рождения жены Колышкова, но что в этот день 1955 года Пётр Иванович и Любушка поженились? Знал ли, радетель свободы, что 19 августа 1957 года у них родился сын Игорь и в звании капитана сложил свою голову на афганской горной тропе в восьмидесятом?
Прожить шестьдесят шесть лет и оказаться без страны, которую Пётр Иванович строил, помогая старшим ещё в ранней юности, исполненный гордостью от своей необходимости, наполненный здоровым энтузиазмом, - это пьяный Марат знал?
Война. Она призвала Петра Колышкова в сорок четвёртом принять в ней участие.
В пятьдесят пятом, сколько ему было в пятьдесят пятом? Да-да, ранен дважды, но молод, ещё только тридцать! Он всё ещё энтузиаст и поехал с зелёными ребятами поднимать, дыбить землю, трудом своим оплодотворяя её, трепетно ожидая рождения большого целинного хлеба, так нужного огромной стране. Там семя любви упало в его сердце, и он женился на двадцатилетней красавице Любочке-медсестричке. Удивительная. Приехала в целинное неудобье девушка Люба после саратовского медучилища. Все её полюбили за доброту и отзывчивость, даже подружки.
А космос бороздили наши спутники и "Востоки", а балет был лучший в мире, а фильмы получали "Сезаров" и "Оскаров", а литература вырвалась из мраморного саркофага, а каждый театр имел своё лицо и броня была крепка, и танки быстры! Какая дивная весна! Какая чудесная оттепель!
И вот[?] Что это было, уж не сон ли? Куда всё исчезло, рухнуло? Зачем и кто опрокинул чернильницу на дневник жизни страны, жителей её лишил уважения к дню вчерашнему, а её созидателей - спокойной старости?
У Петра Ивановича отняли радость его августа!
Одинокое безденежье свило своё гнездо в сердце, и теперь август, ставший для него чёрным вороном, доклёвывал его память о светлом, лишая покоя.
Неведомая ранее сила заталкивала Петра Ивановича в обстоятельства, ему обидные, неуютные, немилосердные, относящиеся равнодушно к его прожитой на благо Родины жизни. Заоконная реальность, усиленная телевидением, радио, газетами, талдычившими ему истошно, что этот разбойничий вертеп не временный сон разума, а подлинная, настоящая жизнь, а до него и его старости дела нет в теперешней неделикатной стране, ставшей ему мачехой. Он как развёл руками, подняв плечи, да так и застыл. Оторопев в столбняке и беспомощности.