Мне всегда не давало покоя понятие так называемого «стабильного эго» — неужто такое существует? Старое определение этого зверя довольно примитивно, особенно для писателей, которые всегда норовят докопаться до причин тех или иных поступков. Вот и я, только напишу имя персонажа, и на меня сразу накатывает целый океан его возможных свойств, одно другого важнее и достовернее. Человеческая душа не имеет предела в разнообразии — у нее столько граней, что она может противоречить сама себе. До чего же бедна и жалка типология современной психологии. А ведь даже астрология, хотя ее мало кто признает наукой, старается охватить как можно больше человеческих свойств. Вот почему, Робин, наши с вами романы тоже так бедны. Было много Ливии, и некоторых я любил и буду любить до смертного часа; другие же отвалились от меня и высохли, словно мертвые пиявки. Были и личиночные формы в трактовке Парацельса, тени, духи, вампиры, призраки. Когда она окончательно ушла от меня, то прислала издевательскую телеграмму, которая, возможно, вас позабавит.
Даже Фрейдов вонючий компот
Тебе облегченья не принесет.
* * *— Однако письмо, — продолжал Блэнфорд, — в котором была высказана мысль о моей неистребимой избыточности, пришло из Гантока, и она озаглавила его «На пути в Тибет». Длинное, путаное и бессвязное, оно до того расстроило меня, что я разорвал его. Но кое-что мне запомнилось. Она писала: «Ты не можешь представить, что значит оказаться на земле, где прекрасная шестирукая Цунгторма поднимает вверх нежные, как лепестки лотоса, ладони». Эта фраза была камешком в мой огород, в буйный сад моего литературного стиля — почему не шестирукие души? Но возможно ли, подумал я тогда, честно показать множество свойств и при этом сохранить хотя бы относительную целостность персонажа? Да, я мечтал о книге, которая, будучи многоплановой, станет органически целостной. Части тела убитого Осириса, разбросанные по всему миру, в один прекрасный день непременно должны были соединиться. Из яйца грядущего вылупилась эта смуглая и серьезная девица, которая однажды с самоуверенным презрением непременно произнесет: «Любому ясно, которую из нас он любит». Подобное становится понятным лишь спустя многие годы, при других обстоятельствах и даже, может быть, в другой стране, когда лежишь на пляже прижимаясь щекой к теплой гальке. «Что ты сделала?» — спросил я у Констанс. И она ответила: «Я вдруг поняла, что должна бежать от нее, она всегда будет заслонять мне свет, мешать моему росту. Я крепко обняла ее, и ей стало нечем дышать».
В то время Ливия была смуглой и очень худенькой — полная противоположность своей блондинке-сестре. У нее был прелестный овал лица и зеленые глаза, а черные мягкие волосы, пышно вздымаясь на макушке, падали на плечи обильными локонами и кольцами, напоминая о горгоне Медузе — змея, в данном случае самая подходящая метафора. Красота Ливии не бросалась в глаза, она открывалась неожиданно. Это естественно, ведь она сутулилась, постоянно держала руки в карманах и не выпускала изо рта сигарету. Так как мы были юношами с традиционным воспитанием, то нас это здорово шокировало. Однако меня совершенно покорил ее ум и четкая ясная речь. У нее был глубокий голос, а в глазах иногда появлялось необычное выражение напряженности; даже неистовости, отчего она становилась похожей на рыцаря, глядящего в прорези на шлеме. Будучи совершенно неискушенным, я не распознал, что это оборонительная позиция, проявление ее воинствующей маскулинности. Однако стоило ей взглянуть на Констанс и увидеть, как мы смеемся или оживленно болтаем, иное, куда более задумчивое и расчетливое выражение возникало в зеленых глазах. Ей была невыносима наша пылкая дружба, тогда еще свободная от Далеко идущих помыслов.
Ливия целенаправленно решила за меня взяться, сыграть на моей явной неопытности. Задача была не из трудных. Позднее, обдумывая то, как все обернулось в нашей с ней судьбе, я вдруг понял, что, видимо, зря подозревал Ливию в столь жестокой расчетливости; она, в сущности, была лишь инструментом, регистрирующим электрические импульсы, которые посылает подавленная детская ревность. Махать руками после драки — одна из специфических черт стареющих писателей. Ерунда! Ерунда! Конечно же у нее не было выбора, ни у кого из нас не было. Младшую сестру завораживала несравненная красота старшей, ее блеск; и, должен добавить, красота и блеск брата тоже. Ведь и Хилари был частью созвездия. Кажется, его тоже беспокоило мое стремительное сближение с Ту, и это еще мягко сказано. Впрочем, когда брат и сестра близки, они, естественно, боятся соперника в лице жены или мужа, который неизбежно разлучит их. Ну а Ливия, та была прирожденным конспиратором. Решив не допустить развития наших с Констанс отношений, она тотчас взялась за дело — и успешно, как вам известно; я был пленен этой быстрой, как ящерица, девушкой, которая льстила мне до того откровенно, что не понять этого мог только я — в те годы. Итак, я был слишком зажатым из-за бремени всяких запретов, и ее похвалы казались мне поистине манной небесной.