И тут вдруг над головами у ребят что-то ухнуло, выстрелило. Женя обмер. Что, если медведь? И охотник за ним, стреляет? А ребята мигом, забыв малину, вёдра, полезли по склону оврага наверх. Женя — за ними.
Нет, это был не охотник. Среди леса заросшая, наезженная, в сосновых корневищах, петляла дорога. По ней зигзагами… мчался красный мотоцикл! У седока смешно, точно он впопыхах забыл поставить на подножки, болтались длинные ноги — это был табунщик Василий.
Мотоцикл оглушительно выстрелил и смолк. В ту же секунду ребятишки были рядом, облепили его; жадно разглядывали мотор, блестящие цилиндры, маленький счётчик, руль.
— Вот незадача! — сказал Василий, не спрыгивая, просто ставя ноги на землю. — Бестию купил! Ход хорош, и тормоза, и зажигание. А заносит, будто коня с норовом. Ну-ка, пихайте дружно!
Все навалились, поддали… Мотоцикл взревел и умчался такими же зигзагами.
— Пошли собирать! — скомандовал Щербатый. — Невидаль тоже, мотоцикл…
Мальчишки стали спускаться в овраг, прислушиваясь к стихающему треску. Невидаль, невидаль, а оторвать от техники не оторвёшь…
Вернулся Женя из оврага сияющий: ведёрко было полно до краёв!
— Вот, — скромно сказал матери, — набрал.
— Ай, умница! — обрадовалась Евгения Андреевна.
— Действительно, — похвалил и Сергей Сергеевич, нацеливаясь на самые крупные ягоды. — Ну-ка, ну-ка, дайте попробовать. До чего сладки, душисты!..
— Сергей Сергеевич, — ужаснулась Евгения Андреевна, — да ты всю малину съешь! Оставь на варенье, Женька крапивой пожёгся. Из лесной малины — лучшее средство от простуды, ему же…
— М-м-м, — тряс головой отец, жмурясь, как кот, — изумительно! Ещё горсточку! От простуды, говоришь? А Жукаран у нас больше не будет простужаться. Верно, братец мой?
— Не буду! — крикнул Женя. — Ешь сколько хочешь на здоровье!
Незаметно подходил сентябрь.
Перед отъездом Евгении Андреевны у Коротковых было проведено обсуждение: возвращаться Жене с матерью в город к началу учебного года или идти в здешнюю школу, что в двух километрах от Матвеек?
— Пап, мамуля, знаете, я и с Антошей, со Щербатым могу… Им тоже во второй класс, — сказал Женя и посмотрел на мать.
— Это что, фамилия — Щербатый? Что-то я в Матвейках таких не знаю, — поинтересовался отец.
— Нет! Просто зуб себе выбил, с дерева свалился… А зовут как раз Матвеем. Матвейка! — Женя засмеялся. — Папа, знаешь, Щербатый живых ужей под рубашку сажает…
— Так что же? — чуть грустно спросила Евгения Андреевна. — Женюра, значит, здесь учиться остаёшься?
— Здесь, конечно, о чём разговор! — воскликнул Сергей Сергеевич. — Зимой на лыжах туда-обратно чепуха, в слякоть трудновато, правда… По вечерам в шашки будем сражаться. Когда сделаешь уроки.
— Хорошо. Так и быть, согласна, — вздохнула Евгения Андреевна. Она видела: жизнь с отцом Жене и правда на пользу. — Тогда всё, что надо, я сразу из города пришлю, — сказала задумчиво.
— И лыжки, лыжки обязательно! — поддакнул Сергей Сергеевич.
— Лыжи успеются, зима далеко, — снова вздохнула мама.
Она уехала. Грустно стало без неё Женьке! Он даже всплакнул у Воронков, провожая. Да что поделаешь — сам решился. Долго смотрел на уходящий поезд, на белый мамин платочек, трепетавший у окна зелёного вагона.
Но грустил Женя недолго, некогда было. День за днём убегали незаметно. То надо с утра на пастбище, серебрившееся росой, — покататься на Ваське; то в манеж, где учат молодняк; то в ранний, рассветно-мутный час, когда пар валит изо рта, ноги краснеют, как у гусёнка, а глаза ещё не доглядели сна, по грибы с ребятами в бор, где, по рассказу Щербатого, «случаются» даже медведи.
Медведя «не случилось» ни разу. А вот лося видели. И не одного — с лосихой! Сильные, красивые животные пробежали поляной шагах в двадцати от замерших мальчишек. Лось был громадный, больше Гордого, пожалуй, — с ветвистыми рогами и горбатой мордой.
А в другой раз, возвращаясь из грибного похода, встретили почтаря.
Дорога шла лесом, блестела от недавнего дождя. Лес по обе стороны её уже золотился; осинки покраснели, берёзы были жёлтые, нарядные; одни дубы и ёлки зеленели густо, по-летнему. Шишки, валявшиеся на дороге, от сырости сжались, стали похожи на глиняные комки.
— Слышите, почту везут! — сказал Антоша: мотоцикл Василия ревел, как зверь, мотороллер местного почтаря шумел мягко.
Почтарь нагнал ребят. Сзади к мотороллеру был приделан фургончик, вроде шкафа.
— Парнишки коротковского с вами, случаем, нету? — крикнул почтарь.
— С нами! Есть! — закричал Женя. — Я!
— Папаше посылку из города не прихватишь? Мне бы в сельсовет напрямик.
— Прихвачу! — Ещё бы, посылка была, наверно, от мамы…
Почтарь слез, открыл шкафчик, достал перевязанный шпагатом, в сургучных наклейках ящик, передал Жене.
— Распишется после, — сказал и укатил, расплёскивая лужи.
Ящик несли вдвоём со Щербатым — он был тяжеленный, словно набит камнями. А когда вечером раскрыли с отцом посылку, в ней оказался новенький портфель с учебниками, тетрадками и другими школьными принадлежностями. В карманчике портфеля лежали целых три письма. В первом Евгения Андреевна написала:
Посылаю всё для Жени. Внизу подарки его новым школьным друзьям-одноклассникам: Щербатому — перочинный ножик, внуку вашего конюха Федотыча, Антоше — самописку, или наоборот, решайте сами. Остальным — цветные карандаши, пеналы, переводные картинки, по усмотрению Жени. Обнимаю обоих. Будьте здоровы!
Мама.
Второе письмо было в запечатанном конверте с городским адресом Коротковых, а на строчке «кому» стояло чётко: Евгению Короткову. Женя вскрыл конверт волнуясь.
Привет из Москвы!
Как дела? У меня в порядке. Тренируюсь в манеже два раза в неделю, занятия во Дворце пионеров ещё не начались. На ипподроме всё хорошо. Ураган в воскресенье взял первое место. Пробежал 1600 за две минуты двадцать одну секунду. Здорово, верно? Жму руку.
Николай Отважн…
(и закорючка.)
А третье письмо было и не письмо, просто записка на выдранном из тетрадки листке в косую линейку. Карандашом, крупными неверными буквами:
Здравствуй, Женя! (Буквы гнулись то в одну, то в другую стороны.) А я больна. У меня была кор. И воспаление лёххих. Кололи много. Тренировок пока не делаю. Напиши про лошадей, мне скучно. Остаюсь
Иринка.
Когда отец объяснил Жене, что «кор» — очевидно, корь, которой он болел прошлую зиму, а воспаление «лёххих» тоже порядочная гадость, Женя сказал грустно:
— Эх, звездолёт!..
— Кто-кто? — переспросил отец. — А, это ты про Иринку… Да, жаль, жаль девчонку. Просто беда. Как бы им помочь?
— Папа, что мне ей про лошадей написать? Как на корде гоняют? Или лучше как на ипподроме учат?
— Ипподром же московский она видела… Знаешь что? — Сергей Сергеевич, как всегда, взвешивая что-нибудь, подёргал себя за усики. — А не предложить ли нам Ивану… Пусть-ка присылает её на поправку сюда, с той же Александрой Петровной?.. Что, неплохая мысль! В тесноте, да не в обиде. А воздух — лучшее лекарство. Как считаешь, Жукаран?
Женя считал: было бы очень, очень здорово!
Иринка Лузгина с Иваном Васильевичем и верной Александрой Петровной появились на конном заводе в Воронках в сентябрьский день неожиданно, когда Женя был в школе.
Привезли Иринку прямо из города той самой машиной, на которой ребята уже ездили когда-то с Иваном Васильевичем. Прохладный свежий осенний воздух опьянил девочку ещё в пути. Иринку было не узнать. Что с нею сталось? Половинка от неё осталась, вот что сталось. Носишко заострился, глаза ввалились, как блюдца, руки повисли плёточками. Пошатываясь, уныло обошла Иринка обе коротковские комнаты, кухню, вышла в палисадник. Тотчас её нагнала Александра Петровна, велела надеть под пальто фуфайку.