Выбрать главу

Работа этого сукина сына не помешала мне узнать своего брата, Себастьяна.

К тому моменту, когда я справился с задвижкой, сидящий Христос уже поднял лицо в направлении нежданного гостя и пытался открыть глаза.

– Как дела, дружок? – сказал я, не столько чтобы побеспокоить его, сколько чтобы ему было проще узнать меня сквозь веки, похожие на спелые финики.

– Что… какого черта ты здесь делаешь, дурень?

Узнаю The First.

– Да понимаешь, проходил мимо и подумал: а не вытащить ли мне из этой каталажки своего дерьмового братца?

– Ах вот оно что… Только кто теперь тебя отсюда вытащит, клоун?

Не говоря уже о посиневших и вздутых веках, превративших глаза в щелки, у него явно был сломан нос. Кровь пятнами растеклась по подбородку и груди, но это, должно быть, случилось несколько дней назад, потому что кровь уже успела запечься тонкой коростой. Он коротко, прерывисто дышал, отчего во рту у него пересохло, и он мог говорить только гнусавым шепотом, почти невнятным из-за разбитой, вздутой нижней губы. Остальное тело тоже было в кровоподтеках, отчасти скрытых пятнами крови, стекавшей с лица, но, глядя невооруженным глазом, тело пострадало меньше, чем физия.

– У тебя руки не слишком дрожат, сможешь меня развязать?

– А я вот думаю: не врезать ли тебе еще пару раз?

Ладно, пусть шутит, у него и так на лице места живого не осталось. Обойдя стул, я принялся развязывать веревку, которой его запястья были привязаны к спинке. Безымянный и мизинец правой руки были покалечены; я постарался не дотрагиваться до них, чтобы Себастьян не стал брыкаться. Когда я распустил узел, он медленно вытянул руки вперед, покряхтывая от боли, которая казалась особенно острой в ребрах. Оставив его на минутку в таком положении, я пошел в камеру с раковиной. Открыв кран, сделал глоток воды, текшей из шланга. Первостатейный вкус хлорки показался мне признаком того, что вода вполне пригодна для питья. Вымыв как можно лучше и промыв изнутри обезглавленное тело болонки, я наполнил его водой. Вернувшись, я поднес его к губам The First, прикрыв острый фарфоровый край пальцем, и еще раза три-четыре повторил операцию, пока он не смог высунуть влажный язык и нежно облизать губы, после чего к нему вернулся дар речи.

– Как Глория и дети?

– Хорошо. Окопались в доме с папой, мамой и Бебой. А твоя секретарша?

– Она с ними.

– С «ними»?

– Долгая история.

Я смирился с тем, что всего сразу не понять.

– Что у тебе болит больше всего?

Он отрицательно помотал головой.

– Какая-то во всем теле… ломота. Каждый раз, когда они приходят меня мордовать, раны безумно болят, но потом я разогреваюсь и перестаю замечать их. Тогда они оставляют меня в покое до тех пор, пока я снова не окоченею.

Я подумал было дать ему немного кокаина, но одна ноздря была у него практически перекрыта сломанной перепонкой, а другая забита сгустком крови.

– Послушай, ты этого не заслуживаешь, но я собираюсь утереть тебе сопли. Доверься мне и не дергайся. Потом посмотрим, можешь ли ты идти, я не собираюсь вытаскивать тебя отсюда на закорках.

Себастьян молча согласился. Тогда я заметил, что он весь дрожит от холода, и решил прежде всего согреть его. Сняв рубашку, я набросил ему ее на плечи, и, благодарный внезапному теплу, которое передалось от ткани, он потянул ее за полы и закутался весь. Я хотел уступить ему и свои носки, но промочил их насквозь, пока бегал туда-обратно к раковине, и поэтому решил, что лучше не рисковать. Правда, я пододвинул засаленный матрас, валявшийся на полу, чтобы Себастьян поставил на него ноги, и когда мне показалось, что он немного согрелся, попросил запрокинуть голову, чтобы я мог разглядеть его лицо при свете. Я предпочел не трогать левую ноздрю, где застрял обломок перегородки, но соскреб пальцем кровавую коросту и попытался засунуть ноготь в правую и вытащить черноватый сгусток, закупоривший проход. Это было непросто, и пациент застонал, когда я попытался расширить отверстие, чуть-чуть приподняв крыло носа. Мне нужен был какой-то тонкий инструмент, и я решил использовать с этой целью штырек ременной пряжки. Медленно, терпеливо я вытянул не успевший затвердеть сгусток, за которым вышла темная макаронина толщиной с карандаш, заканчивавшаяся длинной прозрачной соплей с блестящими красными прожилками. «А-а-ах», которое издал The First, свидетельствовало об облегчении, которое он испытал, избавившись от постоянного источника беспокойства, но внутри все еще что-то хрипело. Осторожно нажав, я полностью закрыл ему левую ноздрю и сказал, чтобы он сделал сильный выдох. Это окончательно освободило дыхательный канал от запекшейся крови и соплей, и я услышал, как дыхание The First сразу изменилось. По крайней мере, теперь дышала хотя бы одна ноздря.