— Да полно, что было, то прошло, — добродушно ответил Алексей, — только будьте в следующий раз поосторожнее после выпитого, так и до скандала недалеко.
— Да-а, — вздохнул Убийвовк, сосредоточенно разглядывая в зеркале свою опухшую физиономию. — Якая важная ручка у этой королевы красоты. Ну куда мне с такой рожей сегодня деваться? Каждому объясняй, кто тебя ударил: Маня или Таня. Хорошо, что на аэродром не обязательно являться. Мабудь, я и есть тот летчик, которому в аттестацию записали: в выпивке не замечен, но по понедельникам трясет головой и с утра пьет очень много воды. Га?
Горелов рассмеялся. Спросил:
— Товарищ майор, когда же вы Героем Советского Союза стать успели? В годы войны, сдается, вам всего пятнадцать-шестнадцать было. В этом возрасте, как я знаю, за штурвал еще не держатся.
— Мей брей! — весело отозвался Убийвовк. — Какая поразительная наблюдательность. Действительно в детском возрасте больше держатся не за штурвал, а за мамкину юбку.
Горелов захохотал и сдерзил:
— За первую встречную юбку вы и сейчас норовите ухватиться.
Убийвовк укоризненно покачал головой:
— Капитан, это вы лежачего-то?
Алексей поднял руки — будто на милость победителя сдавался:
— Не буду, не буду, только вы про Золотую Звезду расскажите.
— Да зачем про нее много говорить? — поморщился Убийвовк. — Войну я все-таки захватил. Это выгляжу моложаво. Орденами был награжден за боевые вылеты. А звездочка — так это другое дело. Разве вы моей фамилии не слыхали, капитан? Тоже мне авиатор двадцатого века. Как-то испытывали новый двухтурбинный экземпляр. На большой высоте он вошел в плоский штопор. Выхода никакого. Командир приказал экипажу катапультироваться, а сам остался в пилотском кресле и на высоте в двести метров все же вывел машину. Об этом много писали газеты. Так вот я и есть тот самый командир. Ось як, мий гарный парубок!
Горелов, потянувшийся было за брюками, опустил руки:
— Да ну?!
— Вот тебе и ну. А ты вчера старику чуть ребра не поломал.
— Так ведь я же…
— Ладно, ладно, — остановил его без улыбки Убийвовк, — сам бы на твоем месте так сделал. Ненавижу себя хмельного. Так бы и дал по этой опухшей роже! — закончил он грустно и опять посмотрел в зеркало. — Как ты полагаешь, мий гарный парубок, должен я извиниться перед королевой красоты?
— Да, оно бы лучше.
— Вот и я так думаю. И не извиниться не могу, и ноги к ней теперь не ведут…
А все же придется.
Алексей одобрительно кивнул, схватил махровое полотенце и убежал в умывальную комнату: с шести до восьми утра изо всех кранов исправно лилась вода.
7
Когда серый штабной автобус привозил космонавтов на аэродром на очередные тренировочные парашютные прыжки, Георгий Каменев преображался. Как-никак был он главным и единственным наставником космонавтов. Каменев приезжал на аэродром раньше других, быстро облачался в летное обмундирование, покрикивал на техников и механиков, готовивших самолет, предназначенный для парашютистов, договаривался с летчиком о маршруте, времени и высоте сбрасывания, уточнял, когда давать предварительный и исполнительный сигнал. У тех, кто должен был прыгать, придирчиво спрашивал о самочувствии, проверял, твердо ли усвоено задание, требовал, чтобы о последовательности действий прыгающий рассказывал все, как перед первым прыжком. Только такая дотошность могла, на его взгляд, исключить ошибки. Субботин во время таких затянувшихся инструктажей презрительно фыркал.
— Капитан, я какой делаю прыжок — первый или пятисотый? — спрашивал он у Каменева.
— Вероятно, пятисотый, — невозмутимо соглашался Георгий.
— А кто меня напутствует? — не унимался Субботин. — Одряхлевший, собирающийся в запас рядовой инструктор или чемпион мира?
— Перестань, Андрей, — энергично вмешивался Костров. — Для такого вертопраха, как ты, хорошего старшины хватило бы. Слишком велика, честь, чтобы тобою чемпион мира руководил.
Игорь Дремов, хмуря тонкую соболиную бровь, ворчал:
— Андрюха, лучше бы ты за бессловесного манекена прыгал.
Плечистый немногословный Олег Локтев при подобных пикировках помалкивал. А майор Ножиков, еще немного прихрамывавший после автомобильной катастрофы, только руками разводил:
— Мальчики, вас за такое легкомыслие на бюро прочесать стоило бы.
Дебаты на этом кончались, а капитан Каменев с удовлетворением отмечал про себя, что космонавты серьезнели и начинали слушаться его беспрекословно. Самым дисциплинированным он считал Горелова и был несколько опечален, что в это утро тот подошел к нему позднее других, заставив Каменева несколько раз обеспокоенно посмотреть на часы. Георгий отвел Горелова в сторону, чтобы не слышали остальные, спросил: