Выбрать главу

- Шпенглер, конечно, ошибался, утверждая, что роль европейской цивилизации в истории человечества полностью исчерпана, - сообщил мне этот милый мальчик. - Он забыл, к примеру, что Россия - тоже почти Европа, он не учел такую глобализацию всех процессов, при которой роль любого отдельно взятого континента становится ничтожной, он не мог предвидеть появление на карте Европы такого государства, как наше.

- Да, забавно, - покивал я ему. - Можно полюбопытствовать, что ты еще читаешь, кроме Шпенглера?

Он пожал плечами.

- Джойса, Фудзияму, Жилова...

- Достаточно, - сказал я. - Мне нравится твой список. Поразительный литературный вкус, даже оторопь берет. И какие произведения последнего из названных авторов ты успел освоить?

- Да все, наверное. "Круги рая", конечно. Потом - "Ревизия пространства", "Главное -человек"... Вы ведь приехали Фудзияму навестить, правда?

- Тебе и это про романиста Жилова известно? Еще немного, и я начну бояться здешних коридорных.

- Я просто с вашими друзьями случайно разговорился. С учениками Дмитрия Дмитриевича, вы понимаете? Они уже побывали у Подножья, как вы, русские, любите шутить, так что я не рискнул их попросить кое о чем...

- У меня много друзей, - согласился я. - И все, как на подбор, ученики Фудзиямы. Итак, ты о чем-то хотел попросить меня?

Мальчик помялся секунду-другую, зачем-то оглянувшись на свою книгу, смирно лежащую на стуле, и сказал:

- Простите, но я, пожалуй... В общем, ерунда все это.

- Ну, тогда расскажи мне, кто вон та пухлая пенсионерка в кружевных тапочках, которая перепутала спортзал с клубом для одиноких дам?

Он посмотрел.

- Честно говоря, не знаю, как ее зовут.

- Боюсь, конфуз может получиться, потому что мы с ней где-то уже встречались, - объяснил я ситуацию. - Пожилые дамы так обидчивы. Она кто, местная?

- Она из Австрии, это точно, - сказал коридорный. - С дочерью здесь отдыхает.

- С дочерью! - обрадовался я. - Надеюсь, мы соседи? Они тоже с двенадцатого?

Мальчик остро взглянул на меня и сразу отвел взгляд. Наверное, заподозрил вдруг, что мои расспросы имеют другую, неназванную цель. И, наверное, с ужасом подумал, как и все они тут, правдивые и правильные, что писатель Жилов - отнюдь не только писатель. Ну и пусть его. Взаимная симпатия, по счастью, не исчезла из нашего разговора.

- Я не знаю, с какого они этажа, - вежливо ответил он.

Двери лифта, всхлипнув, раскрылись. Выкатилась кругленькая женщина, затянутая в красно-голубую гостиничную униформу. В руках ее был роскошный букет желтых лилий. Окинув меня взглядом, полным кокетливого интереса, она неожиданно остановилась.

- Это вы? - восторженно спросила она.

- А как бы вам хотелось? - не сплоховал я.

- Вас показывали в новостях.

Я повернулся к коридорному.

- Спасибо за все, дружок, но мне пора. Ты уж извини, что я так и не вспомнил, где мы с тобой раньше встречались.

Он промолчал, ничего не ответил, он подождал, пока я войду в кабину лифта, и только потом уселся на свой стул, положив на колени Шпенглера, том номер два.

- Меня зовут Кони, - успела сообщить женщина, прежде чем двери сомкнулись.

Я вознесся на два этажа выше, в номер Вячеславина...

Братья-писатели, похоже, не скучали. На журнальном столике, и под столиком, и на подоконнике, и на ковре под ногами теснились бутылки разных форм, размеров и расцветок. Кремлевская стена. Великая китайская стена. И все были откупорены, опробованы, но ни одна не допита даже до половины. Пахло кислым - в гостиной явно что-то проливали. Еще пахло консервированной ветчиной. Вскрытая банка стояла здесь же на столике, выставив напоказ аппетитные розовые внутренности, с воткнутой в самое сердце пластиковой ложечкой. Одна из разинутых дверей вела в спальню - к несобранной постели, к мятым простыням и раскиданной одежде... Неряшливость как известно, это признак постоянной концентрации на чем-то гораздо более существенном, чем ничтожные подробности окружающего мира. Иван Вячеславин в этом смысле приближался к просветленным йогам. В смысле концентрации, естественно. И я с сожалением подумал, стараясь не озираться, что никогда мне не быть похожим на настоящего писателя. По крайней мере в быту. Потому что привычки бывшего космолаза - они как животные рефлексы, не дающие особи погибнуть, с ними не поспоришь. Никакой алкоголь не поможет, сколько ни пей.

- О, еще один классик, - сказал Вячеславин, подняв на меня тусклый взгляд. Похоже, хозяин номера был и в самом деле трезв, несмотря на бутылки. Чудеса.

- Здравствуйте, - встал Лазар Стайков, приветливо улыбаясь. Болгарин был высок, черен и носат - настоящий южный красавец.

- Общий привет, - сказал я. - Где бы мне разместиться, чтобы ничего не пролить?

Это я опрометчиво спросил, и Вячеславин не упустил случая ответить.

- Сильное все-таки у тебя воображение, - позавидовал я. - Чтобы я, с моими габаритами... Как ты себе представляешь этот процесс?

Он перегнулся через подлокотник, едва не выпав из кресла, и принялся сосредоточенно рассматривать этикетки, что-то выискивая.

- Не обращайте внимания, - посоветовал мне Стайков, усаживаясь обратно. - На вопросы "где" и "куда" он всегда реагирует одинаково, особенно если трезвый.

- Я тоже, когда вижу Вячеславина, всегда реагирую одинаково, - по секрету сообщил я ему. - Мне хочется немедленно написать правдивую книгу о писателях. Волна вдохновения накатывает.

Мы с гостем поулыбались друг другу. Очевидно, к атмосфере, царящей в номере, назовем это так, опрятный и гладкий Лазар был непричастен, поскольку до него здесь побывало некоторое количество других гостей. Вячеславин отвлекся, ткнув в его сторону пальцем:

- Если ищешь источник вдохновения, классик, хватай лучше этого чистюлю, не упусти шанс. Эпицентр.

- Он же не пьет. Какой из него источник вдохновения?

- Зато жадный, как габровец. Тебе нужна правдивая книга? Слушай. Товарищ Стайков сумел протащить через границу бутылку ракии - настоящей, не то что местное дерьмо! - и теперь прячет ее где-то в своих чемоданах, среди манжет и галстуков.

Иван с ненавистью толкнул ногой столик. Оглушительно зазвенело, стеклянный строй распался, нечто пахучее выплеснулось из горлышка на ковер.

- Что ж ты делаешь, свинья? - спросил я его.

- Не слушайте его, Максим, - сказал Стайков спокойно. - Нет у меня в чемоданах ни ракии, ни манжет.