— А почему ты злишься?
— И не думаю.
— Нет, злишься. На меня?
— Вообще.
— Значит, ты злой?
— А ты, значит, добрая? Пардон, совсем забыл, — шутовски раскланялся он. — Ты ведь Эра Милосердия.
Мурашов вдруг умолк и, напрягшись, к чему-то прислушался. Эра тоже прислушалась. Из-за стены донеслись раскаты мощного храпа, потом какое-то бормотанье.
— Кто там? — испуганно спросила она.
— Так. Дядя один знакомый, — бросил он, продолжая прислушиваться.
— Твой дядя? Пирожками объелся?
Но Мурашов глядел сквозь нее, не расслышав шутки. Потом вскочил и быстро вышел, не забыв плотно прикрыть за собой дверь. Теперь из-за стены донесся и его голос, он словно уговаривал, просил о чем-то обладателя мощного храпа. Наконец все стихло. Он вернулся, притворяя дверь все так же старательно, и бросился к плите. Яичница уже дымилась.
— Ой, извини! — покаянно воскликнула Эра. — Это я прозевала!
— Есть можно. — Он поставил сковородку перед Эрой: — Рубай.
— Ты все-таки… все-таки… — Эра наконец проглотила кусок. Все-таки ты не прав. Ты ведь ничего обо мне не знаешь, а говоришь.
— Да я насквозь тебя вижу. Мамусенькина дочка. А что ты знаешь о настоящей жизни? Ты кого-нибудь ненавидела? По-настоящему. Ты испытывала когда-нибудь настоящий стыд? У тебя были когда-нибудь мысли, от которых просто хотелось башкой о стенку — и все. Человек чувствует, что он захлебывается во всем этом, а ему: «Соблюдай, деточка, дисциплину, аккуратно делай уроки, не прогуливай — и все о'кейчик!»
— Какой человек? — встрепенулась она.
— Такой-сякой, — потянувшись, ответил Мурашов лениво, однако Эра видела, как он напряжен, точно человек, ожидающий над ухом выстрела. Ладно, топай.
— Как… топай?
— Ножками.
— А уроки? Я сейчас…
— Уроки-мороки-сороки. Иди, иди.
— Я не пойду, — растерянно сказала Эра.
— А я тебя вытолкаю. Взашей.
— Думаешь, я обижусь и уйду?
— Да ты непробиваемая, я знаю. — Встав, Мурашов крепко ухватил ее под мышки и вытащил в прихожую.
Придерживая Эру одной рукой, второй он сбросил цепочку и выставил Эру за дверь.
Дверь захлопнулась, и Эра пошла вниз, совершенно забыв о своей сумке.
— Эй, Милосердная! — позвал он, когда она проходила под окнами. Стеклотары нет?
Она поглядела вверх. Свесившись из окна, Мурашов показывал ее сумку. Эра покачала головой, и сумка шмякнулась рядом.
Однако это еще был не конец. За перекрестком кто-то пристроился к ней сзади и заныл квакающим, противным голосом:
— Девушка, можно за вами поухаживать?.. До чего вы симпатичненькая… А, девушка…
Эра в ярости обернулась к тошнотворному приставале — засунув руки в карманы и ухмыляясь, за ней следовал Мурашов.
— Мне не нравятся твои шутки.
— Мне твои тоже не того… не очень. Ладно, ты не сердись. Глупо как-то вышло.
— Вот именно.
— Что именно?! Что именно?! — снова вспылил он. — Знаешь, кто там за стенкой храпел и пузыри пускал?!
— Отец. Папашечка.
— Ну и что?
Мурашов дернул плечом.
— Ничего. Алкаш он у меня. Запой у него, ясно?
— Ясно, — сказала Эра.
— Твой что, тоже пьет? — спросил он даже с каким-то интересом.
— Да ты что!
— О господи! Ей ясно. Пичуга.
— Значит, ты и в школу из-за того?..
— Значит. Поняла теперь?
— Поняла.
— Да что ты поняла?! — вспылил он, опять раздражаясь. — Твердишь, как попка. А ничегошеньки не соображаешь.
— Я ведь могу и обидеться.
— Да нет, не надо. Дело ведь не в этом. Просто тебя учили словами, а меня — совсем другим. Тебе и в самом деле кажется, что ты все понимаешь…
Эра ничего не ответила, и некоторое время они шли молча, но, похоже, Мурашов не все еще высказал из того, что было у него на душе. Он заговорил снова, словно обвиняя в чем-то Эру:
— Тебе говорила твоя мамочка: «Вилка, дочурочка, кладется с правой стороны, ложка — с левой…»
— Наоборот.
— Пусть наоборот. Все равно говорила. «Люди, мышка моя, не всегда говорят правду, а иногда то, что им выгодно или полезно. С этой девочкой, кисонька, подружись, а вон ту обходи десятой дорогой…» А мне, представь себе, до всего пришлось доходить собственной башкой! — Он вдруг крикнул, сжимая кулаки: — Да разве я знал, что взрослый человек, собственный отец, может смотреть в глаза и врать, врать, врать!.. — Мурашов удивленно посмотрел на побелевшие костяшки пальцев, медленно разжал кулаки и закончил почти издевательским тоном: — И плакать, заметь, при этом.
Эра молчала. Она понимала, что расспрашивать в таких случаях не следует.