Однако оставшись одна, девушка долго не могла заставить себя заглянуть в эти записи. Чтобы хоть как-то спрятаться от разрывавших голову мыслей, занялась домашними делами. Пришила заплату на старую рубаху заморца, починила мокасины, с нежностью вспоминая любимые кроссовки, которые, наконец-то, развалились под влиянием агрессивной среды.
Только после полудня, наскоро перекусив, засела за изучение записок Отшельника. А то вдруг заявится, а она их даже не открывала? Вопреки ожиданиям чтиво оказалось довольно увлекательным. По кратким пояснениям, которыми старик снабдил каждое имя своих славных предков аж до тринадцатого колена, ясно читалось, что золотой век младших лотийских Юлисов уже прошёл, и семейство медленно скатывалось вниз, постепенно теряя власть, влияние и богатство. Тем не менее, они оказались связаны родственными связями с множеством родов империи. Так что, если верить рассказам наставника о радланских нравах, нищенствовать ей не придётся. Если, конечно, удастся убедить родичей, что она действительно дочь Лация Юлиса Агилиса. А для этого, кроме всего прочего, надо ещё разбираться и в собственной родословной.
Перебирая многочисленных Авлов, Вулов, Лациев, Даумов (вторых), Треунов (третьих) и даже одного Секста (шестого), Фрея внезапно сообразила, что они с Отшельником забыли нечто очень важное. Поэтому, едва он вернулся, девушка спросила, что называется, в лоб:
— Как меня зовут?
Даже привычному ко всяким неожиданностям заморцу понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя.
Желая прояснить ситуацию, она добавила:
— Я хотела сказать, как имя твоей дочери? Ну не Фреей же мне называться? Или может Бледной Лягушкой?
— Конечно, нет! — раздражённо буркнул старик, ставя на стол берестяную миску с прошлогодними орехами. — Снежный Ландыш прислала. У нас давно закончились, ешь.
Усаживаясь на скамью, он важно огладил бороду.
— Как тебе нравится Псада? Так звали мою несчастную мать.
Девушка с раздражением расколола орех камнем.
— Никак не нравится.
— Тогда Торина. Это имя твоей бабки. Если она ещё жива, ей будет приятно.
— А что-нибудь более благозвучное? — со вздохом спросила собеседница, стряхнув скорлупки на землю.
— Да как ты смеешь?! — взвился заморец. — Это одно из древнейших раланских имён!
— Я не старину изучаю! — огрызнулась Фрея. — Если получится, не хочу до конца жизни откликаться на дурацкое Торина!
Она раздражённо засопела и выпалила:
— Я же не гном!
То ли девушка, воспользовавшись удобным предлогом, выплёскивала на наставника свой страх и раздражение. То ли просто не хотела выбирать, только ни сегодня, ни на следующий день они так и не подобрали ей подходящего имени.
В конце концов Отшельник заявил, что согласится на любое сочетание звуков, которое придумает привередливая дочь. Если, конечно, оно будет звучать достаточно благопристойно.
Последнее время Фрея редко вспоминала прошлую жизнь. Возможно, сознание, примирившись с невозможностью возвращения к ней, оберегало и без того издёрганную хозяйку от лишних переживаний.
Но сегодня она вновь увидела себя на сцене под яркими лучами софитов. Гремела знакомая музыка, Семён ловко подхватывал партнёршу, не давая упасть на облезлые доски сцены. Вместе с "The Chemical Brothers" пела душа, подчиняясь пульсирующему ритму и наслаждаясь властью над собственным телом, легко выполнявшим самые сложные движения. Сальто, шпагат, поворот, последний аккорд, подавшись друг к другу, танцоры, тяжело дыша, замерли в притворных объятиях. Громкие аплодисменты немногочисленных зрителей и натужно бодрый голос ведущего.
— Семён Гришин и Виктория Седова!
— Это же я! Я — Виктория!
Проснувшись от собственного крика, девушка рывком села на постели, отбросив меховое одеяло. Сердце колотилось чаще, чем бубен Колдуна на самой крутой его пляске. Грудь тяжело вздымалась, жадно втягивая ночной воздух, а по мокрой от пота коже забегали мурашки.
— Что? — тревожно спросил Отшельник. — Опять кошмар?
— Да! — вскричала Фрея. — То есть нет.
Она буквально физически ощущала, как, наполняясь новыми образами и событиями, уменьшаются пробелы в памяти, открывая новые страницы жизни.
— Тогда чего орёшь? — зевая, проворчал на своей лежанке старик.
— Я это…, — пробормотала девушка, шаря руками по полу.
Дотлевавшие в печке угли не могли разогнать царивший в хижине мрак.
— Мне…, — продолжала она, натягивая рубаху.
Несмотря на важность того, что собиралась сообщить, скакать перед наставником голой не хотелось.