Его терзают насекомые, у него зубы шатаются, сон его не берет. Он сидит у трехлинейной лампы, которую приобрел тут в первые же дни, и пытается что-то читать, но это ему не удается. Буквы прыгают перед глазами. Кругом на все лады храпят и свистят сытые Шимельсы, будто вьют веревки, ведут борьбу с жесткой, неподатливой пенькой. Иногда сквозь сникшие храпы прорывается тяжкий вздох. Этот вздох прилетает из кухни и льнет, ластится к Ляму.
Лям дремлет, он тщится ухватить обрывок сна, который увел бы его в пустыню, к тихим, сладким трапезам.
По утрам при встрече Шимельс зло смотрит на Ляма. Он весь в перьях — и волосы, и борода, и одежда. Он ворчит сквозь зубы что-то насчет того, что Лям сидит с огнем всю ночь напролет. Дело не в керосине, бормочет он, ему чужой керосин не жалко, дело в грубости, неуважении. Где это видано — не спать по ночам и подслушивать?
Но что именно он подслушивает, Лям так и не понял. Однако Шимельс разозлился не на шутку и никак не мог ему простить его «грубости».
[15]
В порту построили новые склады и их теперь красили. Но Ляма здесь на работу не брали. Да и сам он не знал, силен ли он еще в малярном деле, не позабыл ли его.
Однажды Лям подал маляру на стремянку ведро с краской, подал просто так, без всякой задней мысли. Подал раз, другой, третий, потом маляр послал его за махоркой.
В это время явился подрядчик и стал требовать, чтобы маляры работали быстрее, потому что надо все кончить к сроку. Маляры хмурились и все же работали вовсю, орудовали кистями как черти.
Один из них показал на Ляма и сказал, что этот парень может помочь, он знает работу. Подрядчик глянул на Ляма и взял его на месяц, положив неплохое жалованье.
Лям почувствовал себя сразу точно на десятом небе. Кто может теперь с ним сравниться? Кто счастливее его? Здесь он накопит деньжат и отправится искать Петрика, будет рассылать телеграммы… Э, будь Петрик здесь!
Вскоре Лям получил несколько пятиалтынных, но, на свою беду, он не знал, что изголодавшееся тело надо приучать к еде постепенно. Он накупил колбасы, ситного хлеба, овощей, всем этим набил живот и объелся. Боли в желудке на несколько дней отравили ему радость веселого труда.
Все же ему было хорошо. Сильно помогла ему горячая баня, и он вскоре поправился. Подрядчик взял его еще на месяц, и Лям смог наконец впервые за все время послать бабушке немного денег.
Лям решил: он подойдет к Риве и пригласит ее в кинематограф. Если Шимельс ее не пустит, Лям будет настаивать. Пусть только попробует не пустить! Лям тогда станет искать организацию; тут, наверное, есть организация, «Союз». Уж они вправят Шимельсу мозги! Риве тоже нужно погулять.
Чета Шимельсов отсутствовала. Дело было в субботу вечером. Рива приступала к ночной работе. Перед ней возвышалась груда скроенных жилеток. Лям вошел, смущенно потоптался на месте, потом наклонился к ней и горячо зашептал:
— Рива, Рива! Я хочу вас пригласить, Рива, да… Пойдемте со мной в кинематограф. Очень прошу вас. Пойдемте!
Лицо у Ривы и без того красное, лишь синяки под глазами; а тут она вся побагровела, кажется, даже глаза стали красными.
За все время Лям еще ни разу не слыхал ее голоса. Он даже поразился: она хрипела, точно горло у нее безнадежно простужено и прокурено дымом.
— Как я могу?! — Она показала на груду жилеток.
— Не говорите так, Рива. Ночью не работают. Он издевается над вами, хозяин душит вас. Как можно допустить! Надо потолковать с другими мастерицами, сопротивляться. Да, да, пойдемте!
Рива не шелохнулась. Ее маленькие пальцы чуть-чуть постукивали по машине. Она смотрела на Ляма, и в ее маленьких глазах стояли слезы. Она покачала головой. Это означало: кто осмелится пойти против Шимельса?
Рива уронила голову на жилетки, плечи ее судорожно задергались. Лям боязливо положил руку ей на голову.
— Давайте, Рива, немного пройдемся!
Жилетница сквозь слезы улыбнулась, накинула на себя жакетку, и они отправились.
Они побывали не только в кино, где оба пламенели от счастья и возбуждения, но завернули еще и в большую чайную «Китай», где взяли «пару чая» с баранками и слушали, как играет большая музыкальная машина.
Рива боялась идти домой. Она рассказала Ляму, как однажды не выдержала, бросила работу и хозяин швырнул в нее ножницами. Она убежала, ночевала на базаре под рундуком, а утром хотела отправиться по степному шляху к себе в колонию, хотя и знала наверняка, что отец встретит ее батогами и бранью. Но идти ей не пришлось: Шимельс догнал ее, схватил и поволок к себе. Ничего не помогло — ни плач, ни крики, ни обращение к посторонним людям. Он гнал ее, точно корову, к дому. Вот он какой!