Ирка заметила среди рабочих своего знакомого, помахала ему и закричала:
‒ Ты живой еще, хромой черт!
‒ Тебе самой на живодерню пора! ‒ радостно закричал человек из галереи.
‒ А ты мне поговори, поговори! ‒ рявкнул Лысый. ‒ А ну, пошли!
Он погнал нас к низкой двери строения, что было прямо перед нами, и никто не спорил ‒ все замерзли на ветру и хотели поскорее в тепло.
По грязным скользким ступенькам мы спустились в подвал. Там было влажно, сыро, воняло человеческими нечистотами, единственная лампа, висевшая под сводчатым потолком, тускло освещала этот приют. По обе стороны прохода тянулись деревянные скамьи в два этажа, кое-как покрытые грязными тряпками. Вскоре я узнал, что они называются нарами.
При нашем появлении над одной из нар поднялась голова ‒ все остальные нары были пустыми.
‒ Ты чего прохлаждаешься? ‒ крикнул Лысый.
‒ Больной я, староста разрешил, ‒ сказал человек и закашлялся.
‒ Ох и распустились без меня! ‒ крикнул Лысый. ‒ Чтобы завтра был на работе!
Потом Лысый поглядел на нас, покачал сокрушенно головой и сказал:
‒ А вы до обеда здесь, а после обеда ‒ на трудовых постах, а то запорю.
‒ Зверь, ‒ сказала Ирка, стоявшая рядом со мной. ‒ Истинный зверь, если сказал запорет, значит, запорет.
Мне показалось, что она улыбнулась.
Хлопнув дверью, Лысый ушел, а тот человек, что был простужен, стал, не вставая, показывать нам, какие нары пустые, а какие заняты, чтобы мы не поссорились с их хозяевами.
Окошки были забраны решетками и тянулись под самым потолком ‒ видно, раньше в этом подвале что-то хранили, вряд ли его могли с самого начала замыслить как жилище. Хотя, впрочем, этому зданию куда больше ста лет ‒ оно еще доспонсорское, а тогда люди жили плохо, грязно, безыдейно.
Ирка выбрала себе нары в самом углу, подальше от двери и вонючего ведра, а мне велела устраиваться над ней ‒ она уже распоряжалась моими действиями, как добрая приятельница или даже родственница. Впрочем, так оно и было ‒ сейчас мне на всем свете не найти человека ближе, чем эта бродяжка, которая почему-то прониклась ко мне сочувствием и взяла надо мной опеку. И хоть она была страшно грязная и передних зубов у нее нет, шрам через лицо, а вместо волос ‒ космы, у меня не было к ней отвращения и презрения. Мне она помогала.
‒ Жрать охота? ‒ спросила она, став рядом с нарами и проверяя, удобно ли я устроился. ‒ Здесь кормят. В других местах не кормят, ждут, когда мы копыта откинем, а здесь даже пожрать дают. А это потому, что Машка-мадамка вовсе не злая. Даже непонятно, как в директорах держится, у них установка ‒ истребление генетического фонда, смекаешь?
Я ничего не смекал, я половину ее слов не понял, но кивал головой, не спорил. Я улегся во всю длину на нарах ‒ они были мне коротки, и пятки высовывались наружу. Ирка стояла возле, уткнув подбородок в край нар. Вокруг стоял негромкий гул голосов и шум, производимый людьми, которые обустраивали свой нищенский быт. Я подумал, хорошо бы сейчас рассказать этой Ирке, как может жить цивилизованный человек, рассказать ей о моей чистой и мягкой подстилке, о ковре, на котором я лежал и смотрел телевизор, о том, что у меня было по крайней мере три различные миски, и хозяйка их сама мыла, потому что не доверяла моей аккуратности.
Но выполнить своего намерения я не успел, потому что Ирка вдруг наклонила голову и, прищурившись, заявила:
‒ В баню бы тебя!
‒ Меня?
‒ А то кого же! Я еще такого грязного мужика и не встречала.
Я сначала не понял, шутка это или издевка надо мной, но все мое расположение к этой бродяжке как рукой сняло.
‒ Уйди! ‒ сказал я. ‒ А то я тебе скажу, на кого ты похожа.
‒ На кого похожа, на того и похожа, ‒ ответила, нахмурившись, Ирка.
‒ На бабу-ягу беззубую, из помойки! ‒ сказал я.
‒ Ну и мерзкая ты вонючка, ‒ сказала Ирка.
Я думал, что она взбеленится, а она так печально сказала…
Если бы она этим ограничилась, я бы не стал сердиться. Но она сложила лицо в какую-то дулю и сильно плюнула в меня.
В меня еще никто никогда не плевал.
Я вскочил, сильно ударился головой о свод потолка, свалился кулем с нар и кинулся за ней, чтобы убить. Я не преувеличиваю ‒ я знаю, что любой любимец имеет право убить бродягу или преступника, и ничего ему за это не будет, потому что он проявляет верность спонсору.
Я бежал за Иркой, не понимая, что я уже давно не любимец.
Все в нашей спальне сообразили, что происходит, но мне никто не сочувствовал и не помогал. Некоторые подставляли мне ножки, пихались, ругались, даже били меня.
Ирка обернулась на бегу, и, могу поклясться Всемогущим спонсором, она улыбалась!
Ее щербатая улыбка придала мне сил, и я кинулся за ней к дверям.