Иногда он протягивал к нему руку, будто хотел его поправить. А затем он быстро возвращал ее на место. Мне начало казаться, что на нем надет электронный ошейник для дрессировки.
Но прежде чем я смогла увидеть, как мужчина слетит с катушек, назвали мое имя, и я покинула адский музыкальный холл, чтобы встретиться с доктором Блейк в ее кабинете.
Когда умерла моя сестра, мне не казалось, что она была такой старой. Полагаю, эта женщина не планировала выходить на пенсию. Она собиралась сидеть в этом кабинете до тех пор, пока ее не вынесут отсюда вперед ногами и Господь не упокоит ее грешную душу, которая явно стремилась к другому.
― Рада снова видеть тебя, Эмили, ― произнесла она, явно не подумав о том, что сказала. Наша встреча практически гарантировала то, что у меня в каком-то смысле поехала крыша.
Меня поразило, как такой опытный специалист не смог распознать собственную ошибку. Но я вежливо улыбнулась и села. Улыбка отняла у меня больше сил, чем я рассчитывала, так что я с благодарностью рухнула на кушетку, которая стояла рядом.
― Насколько я понимаю, ты пытаешься справиться с тем, что с тобой произошло.
Я подозрительно покосилась на доктора Блейк. Это была та часть, в которой я изливаю ей свою душу? Просто потому что от меня этого ожидают?
― Хочешь об этом поговорить? ― спросила она и вытащила из ящика стола диктофон.
― Я бы предпочла, чтобы вы не записывали наши сеансы.
Это беспокоило меня по нескольким причинам. Во-первых, мой статус полу-знаменитости. Записи были более весомыми уликами, не то что заметки. А во-вторых, они делали всю ситуацию слишком реалистичной.
На лице доктора Блейк проскользнуло выражения недовольства, после чего она поджала губы и кивнула, убрав записывающее устройство обратно в стол и достав желтую записную книжку.
― Что ж, ладно.
Женщина нахмурилась, указав взглядом на свой блокнот, неуверенная в том, буду ли я возражать против записей.
Я планировала сесть на кушетку, но вместо этого улеглась на нее, вытянув ноги. Уверена, со стороны мое поведение указывало на готовность сотрудничать, начать терапию, но в действительности, это был обман. Лежа на спине, я могла таращиться в потолок, а не смотреть ей в глаза.
― Мы можем начать? ― спросила доктор Блейк.
― Вообще-то, я надеялась, что вы выпишите мне какой-нибудь рецепт; «Валиум», «Золофт», «Прозак», что угодно, ― мне было необходимо выпасть из реальности, но я не собиралась произносить этого вслух.
― Эмили, ты должна понять, я так не поступаю.
Тогда мне придется найти того, кто поступает. В суровых условиях борьбы с теми, кто раздает наркотические рецепты направо и налево, разумеется, я смогу найти того, кто поможет мне прийти в норму.
Она сидела вся во внимании, с ручкой наготове, терпеливо ожидая, когда же я заговорю. Тишина между нами затягивалась, пока я продолжала лежать. Я все ждала, когда она прервет молчание. А она ждала, когда начну говорить я. Это была битва характеров. Изредка, я поглядывала на часы, так как сейчас время как будто замедлилось даже сильнее, чем тогда, когда я находилась в плохой камере.
Я подумала, что смогла бы провести так весь свой сеанс. Целый час в тишине. Было время, когда подобная перспектива меня пугала, и я не могла устоять перед желанием заполнить ее словами.
В конце концов, я заговорила, но не из-за того, что меня начала напрягать тишина. Трудно сказать, в чем именно было дело. В ее офисе, в терпении, которое доктор Блейк ко мне проявила, в удобной кушетке или в убаюкивающем звуке настенных часов. Я будто впала в транс, желая с патологической одержимостью пусть и не раскрыть ей все свои секреты, но рассказать о том, что чувствовала в данный момент.
― Я уже не та, ― призналась я. ― Я не знаю, куда мне теперь идти. Моя жизнь разделилась на «до» и «после». И между ними нет связующего звена. Я не смогу снова стать такой, какой была раньше.
― Что на счет твоей жизни, пока ты была там, где была? ― она избегала таких слов как «плен» и «заточение».
Я уставилась в потолок. На ответ ушло еще минут пять.
― Я не могу вам об этом рассказать. Это личное.
― Ты можешь рассказать мне хоть что-нибудь?
Я пожала плечами.
Она решила перейти от наводящих вопросов и ответов к более прямым, потому что они были проще и не требовали от меня каких-либо объяснений.